Поэтический язык Марины Цветаевой

А звоньба-то отколь? – Запястьица!А урчба-то отколь? – Заклятьице!Попытай молодецка счастьицаВ переулочках тех Игнатьевских!‹…›А еще, молодец, не тупиться!Али к чаше-идешь-причастьицу?Прямо в очи глядят, – не застятсяВ переулочках тех Игнатьевских!‹…›Уж и странствьице –Любота для глаз!ШемаханскиеПаруса у нас!‹…›Еще кланяйсяНа восток-ковыль.Волеваньице,Дорогая быль –С памяти!С памяти!(П.: 106–110).

В сцене заманивания доброго молодца колдуньей диминутивы ласкового обращения к герою являются в то же время знаками положительных эмоций, направленных и на восхваление прелестей колдовского мира (молодецка счастьица), и на то, что дорого герою в его христианском мире, но чуждо героине (причастьицу), и на то, что принадлежит миру героини, но опасно для героя (заклятьице, странствьице). Одинаково ласковое называние противоречивых ценностей и обманный характер соблазняющей речи создают своеобразную ироническую окраску всех диминутивов: с одной точки зрения названные ими понятия – ценности, с другой – антиценности. Особенно ярко проявляется оценочная двойственность диминутива в слове удушьица из поэмы «Лестница»:

Есть взамен пожизненнойСмерти – жизнь посмертная!‹…›Ваши рабства и ваши главенства –Погляди, погляди, как валятся!Целый рай ведь – за миг удушьица!Погляди, погляди, как рушатся!Печь прочного образца!Протопится крепостца!Все тучки поразнесло!Просушится бельецо!Пепелище в ночи́? Нет – займище!Нас спасать? Да от вас спасаемся ж!(П.: 287–288).

Заключенное в слове удушьица внутреннее противоречие между пейоративным значением основы удуш- и эмоционально положительным значением суффикса мотивируется как хиазмом первой строфы из процитированного фрагмента, так и всей образной системой контекста, а также обнажением потенциальной энантиосемии слов спасать и спасаться (значение ‘избавляться от гибели телесной’ противопоставлено значению ‘избавляться от гибели духовной’). В таком контексте ирония двойственной оценки, обозначенная противоречием лексического и словообразовательного значения в окказионализме удушьица, распространяется и на узуальный диминутив бельецо. Слово крепостца само по себе окказионально и семантически противоречиво. Тонкость его словообразовательной семантики заключается в том, что оно, имея конкретное предметное значение ‘оборонительное сооружение’ (вторичное по отношению к абстрактному крепость – ‘свойство крепкого’), теоретически может присоединять к себе уменьшительный суффикс даже в его размерном значении. Но реально слово крепостца в обычной речи не употребляется – как из-за лексического значения (этим словом называется большое сооружение), так и благодаря ограниченной сочетаемости суффиксов -ость и -ц– друг с другом, поскольку суффикс -ость генетически связан с обозначением абстракции.

Окказионализм крепостца может обозначать помимо иронического отношения к реалии еще и зрительно уменьшенный размер крепости с удаленной точки наблюдения, что соответствует внеположенности авторского я по отношению к изображаемому крушению мира обыденности.

Присоединение суффиксов с абстрактной семантикой к основам конкретного значения у Цветаевой встречается реже. Убедительны в этом отношении, пожалуй, только два примера – из поэмы «Лестница» и поэмы «Царь-Девица»:

– Месть утеса. – С лесов – месть леса!Обстановочность этой пьесы!Чем обставились? Дуб и штоф?Застрахованность этих лбов!(П.: 283);

«Чтоб в играх-затействахПлодились птенцы,Вот вам венецейскихДве чарки – в венцы!»(П.: 71).