Поэтический язык Марины Цветаевой

Дабы ты во мне не слишкомЦвел – по зарослям: по книжкамЗаживо запропащу:Вымыслами опояшу,Мнимостями опушу(II: 122);

Река – радужнуШироту струит(П.: 110);

Д’ну по дóскам башкой лысой плясать!Д’ну сапожки лизать, лоснить, сосать!(П.: 30).

Пример промежуточной стадии между окказиональным и узуальным обратным словообразованием переходного глагола от возвратного находим в поэме «Царь-Девица»:

День встает – врага сражаешь,Полдень бьет – по чащам рыщешь,Вечер пал – по хлябям пляшешь,Полночь в дом – с полком пируешь(П.: 21).

В контексте с глаголами процессуальной семантики рыщешь, пляшешь, пируешь и сочетание врага сражаешь приобретает архаически процессуальное значение, а не результативное (завершительное), свойственное русскому языку, т. е. возрождается синонимия сочетаний врага сражаешь и с врагом сражаешься. Такая синонимия помимо актуализации постфикса -ся в его первичном значении снимает или, по крайней мере, ослабляет противопоставление логических актива и пассива.

Категория лица традиционно считается собственно грамматической категорией глагола, однако лексические ограничения в образовании личных форм придают ей лексико-грамматический характер. Цветаева довольно свободно преодолевает лексические ограничения на формы первого и второго лица (гнезжусь, мощусь, льюсь, пложусь, ширишься, длишься). Рассмотрим формы глагола *снить: снюсь и сню. В «Поэме Воздуха» есть весьма выразительный текст, указывающий на слияние актива с пассивом:

Сню тебя иль снюсь тебе –Сушь, вопрос сединЛекторских. Дай, вчувствуюсь:Мы, а вздох – один!(П.: 309).

В узуальном глаголе сниться, употребляемом в литературном языке либо в инфинитиве, либо, как правило, в форме третьего лица, логический и грамматический пассив соединены. Первое лицо глагола, вполне возможное, хотя и редкое в литературном языке, обнаруживает некоторый сдвиг к грамматическому активу при сохранении логического пассива (этимологически сню себя). Но окказиональная форма сню без постфикса -сь и с прямым дополнением обнаруживает радикальный сдвиг – как логический, так и грамматический: пассив полностью вытесняется активом[56].

Анализ разных контекстов показывает, что окказиональное слово Цветаевой максимально мотивировано в контексте – как образной системой, так и структурными аналогиями.

У Цветаевой отчетливо проявляется процессуальный характер языковых единиц. Путь авторского словотворчества во многом повторяет исторические изменения в языке, и слова Цветаевой «Слово-творчество, как всякое, только хождение по следу слуха народного и природного» (V: 362 – «Искусство при свете совести») можно понимать буквально.

Динамика слова и формы связана с точками их максимального напряжения в пограничных ситуациях, когда создается противоречие между различными свойствами слова. Разрешение такого противоречия осуществляется при конкуренции разнонаправленных потенций, заложенных в языковой единице. Особые условия стихотворного текста способствуют интенсивному и наглядному проявлению подобных противоречий и потенций, а следовательно, и дают возможность наблюдать языковую динамику непосредственно в художественном произведении.

В поэзии Цветаевой отражена неустойчивость разнообразных границ между языковыми явлениями:

между окказиональным (образованным в данном контексте) и узуальным (словарным) словом;

между новым (авторским) и старым (забытым архаизмом, диалектизмом);

между словом и его вариантом, формой, морфемой, слогом, словосочетанием, предложением;

между различными частями речи – существительным и прилагательным, глаголом, наречием;

между лексико-грамматическими разрядами в пределах одной грамматической категории (например, абстрактными и конкретными существительными, качественными и относительными прилагательными, активными и пассивными формами глагола).

Внутреннее противоречие, свойственное семантике слова и грамматической формы, чаще всего основано на их полисемии и синкретизме.

Более подробно явления синкретизма рассматриваются в следующей главе.

IV. Синкретизм

1. Понятие синкретизма