Поэтический язык Марины Цветаевой

Крив и косТот кто в хоботе видит носСобственный, и в слоне – закром.Крив и хром.Хлеще! хлеще! рассыпай! нижиХроматические гаммы лжи!(П.: 245);Сверхбессмысленнейшее слово:Рас – стаемся. – Одна из ста?Просто слово в четыре слога,За которыми пустота(П.: 204);

Челюскинцы! Звук –Как сжатые челюсти.‹…›И впрямь челюстьми –На славу всемирную –Из льдин челюстейТоварищей вырвали!(II: 321).

Поэтическая этимология у Цветаевой, как видно из этих примеров, часто подчеркнуто парадоксальна и строится не только на омонимии различных по происхождению корней, как в случае хром – хроматические гаммы, или на звуковом сходстве, как в словах челюскинцы – челюсти, но и на вычленении из слова комплекса звуков, границы которого резко не совпадают с морфемными границами: домой – «дай» и «мой», расстаемся – одна из ста, уединение – уйди. В большинстве случаев парадоксальность поэтической этимологии у Цветаевой мотивирована содержанием контекста. Так, поскольку преобразование слова домой связано с лепетом годовалого ребенка, мотивировку получают и слоговое членение вместо морфемного, и односложность полученных лексем, и превращение наречия с императивным значением домой

в два эгоцентричных слова, одно из которых – глагольный императив. По существу, предметом этимологизации в этом контексте можно считать именно императив, скрытый в наречии, существующий в нем скорее потенциально.

Парадоксальность преобразования глагола расстаемся в сочетание одна из ста мотивировано определением: сверхбессмысленнейшее слово. В «Поэме конца», откуда взят пример, Цветаева посвящает целых 9 строф доказательству бессмысленности этого слова, и – что, вероятно, важно – бессмысленность доказывается нерасчлененностью слова на морфемы; слово представляется нечленораздельным звуковым потоком. Намеренно ложное членение, представленное сочетанием одна из ста как попыткой интерпретации буквенного состава приставки и корня, написанных по старой орфографии (расстаемся: раз = один, – ста- = 100), подчеркивает цветаевскую идею нечленимости, невнятности этого слова. Предложенная интерпретация трактуется самой Цветаевой как невозможная еще и потому, что для лирического субъекта ее поэзии невозможна утрата индивидуальности, следовательно, сочетание одна из ста – бессмыслица, пустой звук. Отрицание членимости слова на осмысленные морфемы приводит к тому, что в таком контексте даже тире между приставкой и корнем выполняет не функцию морфемного членения, а функцию растягивания непонятного слова для уяснения его смысла:

– Завтра с западу встанет солнце!– С Иеговой порвет Давид!– Что мы делаем? – Расстаемся.– Ничего мне не говоритСверхбессмысленнейшее слово:Рас – стаемся: – Одна из ста?

Просто слово в четыре слога,За которыми пустота.Стой! По-сербски и по-кроатски,Верно? Чехия в нас чудит?Рас – ставание. Расставаться…Сверхъестественнейшая дичь!Звук, от коего уши рвутся,Тянутся за предел тоски…Расставание – не по-русски!Не по-женски! не по-мужски!Не по-божески! Что мы, овцы,Раззевавшиеся в обед?Расставанье, – ни по-каковски!

Даже смысла такого нет!Даже звука! Ну, просто полыйШум, – пилы, например, сквозь сон.Расставание – просто школыХлебникова соловьиный стонЛебединый…(П.: 204).

Соединение переосмысленной этимологии с исторически подлинной может создавать сильный драматический или комический эффект благодаря тому, что в переосмыслении или в игре слов появляется иллюзия подлинности всех предлагаемых автором этимологий:

Вздрогнешь – и горы с плеч,И душа – гор'e!Дай мне о горе спеть:О моей горе(П.: 181);