Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

Ночь — как бы высказать?Ночь — вещи исповедь.Ночь просит искренности,Вещь хочет высказатьсяВся!(…) Вещь, бросив вежливость:— Есмь мел! Железо есмь!Не быть нам выкрестами!(…)Сткло, с полок бережных:

— Пе-сок есмь! Вдребезги ж!Сти-хий пощечина!Сткло — в пыль песочную!Прочь, ложь и ломанность!Тю-фяк: солома есмь!Мат-рас: есмь водоросль!Всё, вся: природа есмь!(…)Огнь, в куче угольной:— Был бог и буду им! (И., 544–545).

В последней из цитированных строк понятие «есмь» в его связи с небытием как начальной и конечной стадией жизни раскрывается и через соединение грамматических значений прошедшего и будущего времени в образе огня-бога. Здесь важно и то, что огонь — традиционный символ любви, страсти, интенсивной жизни, творческого вдохновения, жертвенности. По-разному раскрывая и углубляя смысл самого известного и всеобщего традиционного символа во многих своих произведениях, М. Цветаева показывает огонь в состоянии пред-бытия и после-бытия как в состоянии истинном, абсолютном. При этом важно еще, что возвращение к абсолюту возможно только после горения, страсти, интенсивной жизни. Поэтому жизнь, по концепции М. Цветаевой, ценна во всех ее максимальных проявлениях как приближающая к абсолюту (жизнь — сгорание).

Все рассмотренные примеры с формой есмь далеки от стилизации архаической речи, эта форма выполняет чисто семантические функции. Будучи связкой, как в «Поэме Лестницы», она ни в коем случае не может быть синонимична связке нулевой, поскольку отчетливо семантизирована как в контексте произведения, так и в контексте всего творчества Цветаевой. Семантизация же связки выявляет экзистенциальное значение глагола и наполняет его философским содержанием.

В трагедиях «Ариадна» и «Федра», использующих фабульные мотивы античных трагедий, переосмысленные М. Цветаевой в соответствии с ее картиной мира, естественно видеть и стилизующую роль формы есмь:

МиносНынче смерти его канун!АриаднаНо твой первенец, царь, был юн,Я же — есмь. И тому уж триждыВосемь весен, отец! (И., 646);Ипполит

Умру бездетным.Не впервые о том скорблю.(…)Даром — сила, и даром — жила!Колыбели не дав, могилаЕсмь и матери и отцу. (С., 458).

Если в первом контексте из трагедии «Ариадна» Ариадна противопоставляет свое бытие в настоящем бытию брата в прошлом, т. е. небытию (форма прошедшего времени выделена начертательно), то во втором контексте из трагедии «Федра» Ипполит отождествляет свое бездетное бытие со смертью. В обоих случаях употребление формы есмь не ограничивается стилизацией уже хотя бы потому, что в первом контексте связка был, актуализируясь, превращается в бытийный глагол, в член антитезы «был — есмь». Во втором контексте семантическое противоречие бытия и небытия (есмь могила)

создает оксюморон в сочетании, где форма есмь является связкой.

Если связка настоящего времени есть, и тем более есмь, всегда окказиональна в художественном тексте, то связка прошедшего и будущего времени, стилистически нейтральная, является обязательной частью составного именного сказуемого как единственный и очень важный временной показатель. Омонимия или полисемия связки и экзистенциальных был, будет, существующая в языке, создает благоприятную возможность синкретического представления значений времени и бытия. Поскольку для Цветаевой такой синкретизм существен, употребление в ее произведениях как связочного, так и экзистенциального прошедшего и будущего времени глагола быть обнаруживает стремление поэта вывести глагол из речевого автоматизма. Актуализация связки прошедшего времени (начертательная, пунктуационная, позицией переноса, семантическим повтором, семантической антитезой и т. д.) может выделять бытийное значение прежде всего как значение перфектное в двух планах: а) в плане физического — это актуализация временной относительности: 'был, а теперь нет' (примеры 1, 2, 3); б) в плане духовного — это актуализация абсолютной бытийности: 'был и оставил след своей личности, наполнил собою мир и преобразил его, т. е. был, и теперь есть, и будет всегда' (примеры 4, 5):

1) ВакхЧас любовных помолвок Был. — Отплытия час (И., 681);2) ЭгейСын мой, который был, —Прах твой узреть хотя бы! (И., 683);