Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

Чтоб выдул мне душу — российский сквозняк! (С., 146);Дуновение — вдохновения! (С., 110);И душный ветер прямо в душу дует (С., 69);Вздох: выдышаться в стих! (С., 193);И дышит: душу не губи! (С., 95);Дыханием надут твой парус (С., 165);Не задушена (…) Ду — ша! (С., 222);

Не удушенный (…) Дух (С., 215);Без ни-душка!Без ни-души! (И., 308);Вздох — без одыши (С., 184) и др.

Такое множество слов, этимологически родственных со словом душа, не случайно у М. Цветаевой: противопоставление духовности и бездуховности — традиционно центральная антитеза в поэзии. Цветаева, познавая (а в поэзии это значит и называя) явление, стремится дойти до этимологических истоков слова тем же путем, каким в научных и учебных целях осуществляется этимологический анализ: приведением однокоренных слов с разными историческими чередованиями и доказательством семантической близости этих слов.

Примеры с корнем — гор- // — жар-

подтверждают это наблюдение:

Гора горевала (а горы глинойГорькой горюют в часы разлук) (С., 368);Горячие от горечи и нег (С., 51);Мне и доныне Хочется грызть Жаркой рябины Горькую кисть (С., 63).

Горение — самый известный традиционный символ интенсивной жизни, страсти, вдохновения — символ, уходящий корнями в глубокую древность (Потебня 1860, 10, 11, 20) и чрезвычайно важный в поэзии М. Цветаевой, начиная с ее ранних стихов («Птица-Феникс я, только в огне пою!» — С., 118). Однако для Цветаевой страсть прямым образом связана со страданием, жар вдохновения — с горем и горечью утраты. В группе слов с корнем — гор-

слово горький, имеющее первичное конкретно-чувственное значение, преобладает, вероятно, потому, что именно конкретно-чувственный образ является основой многих цветаевских произведений.

В контекстах строки и строфы пояснительные средства этимологического анализа минимальны, но действенны. Цветаева показывает семантическую связь между понятиями, обозначаемыми этимологически родственными словами, либо употреблением предлогов логической связи (Горячие от горечи и нег — С., 51), либо включением родственных слов в тавтологическое сочетание (Мне других дружков — не надо — И., 353), либо расчленением одного из родственных слов на слоги, что создает эффект вслушивания или вчитывания в слово, способствуя преодолению автоматизма в восприятии (Заревом в лоб — ржа, // Ры — жая воз — жа! — С., 361) либо знаками препинания, указывающими на логическую связь понятий, — двоеточием или тире:

Кастальскому току, Взаимность, заторов не ставь! Заочность: за оком Лежащая, вящая явь (С., 257);«Любовь — это значит лук Натянутый — лук: разлука» (С., 379);По-медвежьи — радушен, По-оленьи — рогат. Из которого души Во все очи глядят —

Во все окна! (С., 330 — о доме);Сомущены — в сумятицеГлазки, обычно в маслице (И., 522).

О. Г. Ревзина показывает, что при подобных синтаксических отношениях частей высказывания двоеточие представляет собой настолько сильное средство отождествления, что оно «не только фиксирует данное смысловое отношение в тех случаях, когда оно объективно представлено в составляющих А и В, но и приписывает эту семантическую связь таким А и В, которые без двоеточия этой связи не имели бы» (Ревзина 1981в, 74). Об эмоциональной и смысловой выразительности знака тире сама М. Цветаева писала и в прозе, и в стихах. Приведем одно ее стихотворное высказывание:

Как на знак тире — Что на тайный знак Брови вздрагивают — Заподазриваешь? (С., 284–285).

В некоторых случаях М. Цветаева восстанавливает забытую этимологическую связь слов не логической мотивировкой внутренней формы слова, как в предыдущих примерах, а только показом их семантической связи, восходящей к смысловому тождеству корней. Так, этимологически родственные антонимы начало и конец обнаруживают общий семантический компонент 'граница, предел' в конструкции хиазма: