Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

В этом контексте внешние языковые связи выражены словом мерит, положением слова верста в перифразе верста очей 'взгляд'. Речь идет о спящем Царевиче-гусляре, поэтому все предложение, представляющее собой тройную перифразу, можно «перевести» словом спит Однако такой перевод с языка художественного на обычный снимает смысловые приращения. В данном случае взгляд человека, который спит, естественно, с закрытыми глазами, интерпретируется как взгляд внутрь (в «глубь») Имея в виду мифологически отнесенную синонимию сна и смерти, широко отраженную в языке (ср. заснуть вечным сном и т. п.), взгляд, обращенный внутрь, т. е. во внутренний духовный мир, творчество, может быть понят как взгляд за пределы земного бытия. Поскольку сон Царевича отключает его от восприятия реальности и в этом смысле разлучает его с Царь-Девицей («Не слышит Царевич || Тех дивных речей»), становится ясно, что значение слова верста здесь соотносится со значением тех «верст», которые в произведениях Цветаевой разлучают любящих: любящие разлучены погруженностью в духовную сферу бытия, в творчество как бытие абсолюта.

Три других парных сочетания представлены в стихотворении из цикла «Ханский полон»:

1) Ни тагана Нет, ни огня. На меня, на! Будет с меня2) Конскую кость Жрать с татарвой. Сопровождай, Столб верстовой!3) — Где ж, быстрота, Крест-твой-цепок?— Крест-мой-цепок Хан под сапог.4) Град мой в крови, Грудь без креста,— Усынови, Матерь-Верста!5) — Где ж, сирота, Кладь-твоя-дом?— Скарб — под ребром, Дом — под седлом,6) Хан мой — Мамай, Хлеб мой — тоска.К старому в рай, Паперть-верста!7) — Что ж, красота, К Хану строга?— К Хану строга? Память долга!8) Камнем мне — Хан, Ямой — Москва.К ангелам в стан, Скатерть-верста! (Соч., 167).

Размышляя об исторических судьбах народа и внутренне переживая их, М. Цветаева передает словом верста в его абстрагированно «разделяющем» значении отказ от подчинения насилию. Разделенными здесь оказываются воля личности (лирической героини) и историческая реальность. Конкретно-чувственный образ такого разделения предстает во второй строфе дорогой с верстовыми столбами — дорогой, уводящей героиню от завоевателей. В четвертой, шестой и восьмой строфах, где парные сочетания строго параллельны друг другу композиционно и синтаксически, а значит, и взаимно обусловлены, образ разделяющего расстояния абстрагируется в символах рождения и смерти (матерь, в рай, к ангелам). Сочетание паперть-верста может означать на конкретно-чувственном уровне образа длинную вереницу нищих у церковной паперти, подобно тому как словом верста обозначена вереница коней в поэме «Молодец». Возможна интерпретация этого сочетания как обозначающего дорогу, заполненную нищими, или, на уровне абстракции, дорогу, ведущую к нищете, а поскольку цель движения представлена словами к старому в рай, то и к смерти. Но смерть эта мыслится как обретение себя в слиянии с абсолютом. Имплицитно значение смерти заключено и в сочетании скатерть-верста, в котором слово скатерть, внешне обусловленное фразеологизмом скатертью дорога, выступает как обозначение савана в связи с явно выраженным в строфе смыслом смерти (камнем, ямой, к ангелам).

Смыслы 'путь', 'бесконечность', 'творчество', свойственные слову верста в разнообразных контекстах, сопрягаются со значением 'мера работы, труда':

Ты — стоя, в упор, я — спинуСогнувши — пиши! пиши! —Которую десятинуВспахали, версту — прошли,Покрыли: письмом — красивейНе сыщешь в державе всей!Не меньше, чем пол-РоссииПокрыто рукою сей! (И., 300).

В этом примере из цикла «Стол» М. Цветаева, обращаясь к письменному столу, употребляет слово верста, соединяя те приращения смысла, которые оно получает в ее поэзии, с древним, близким к этимологическому, значением 'борозда пашни от поворота до поворота'. При этом Цветаева объединяет языковую метафору-штамп творческий путь, закрепившуюся в языке XX в. с традиционной перифразой пахарь слова, основанной на библейском символическом уподоблении проповедника пахарю.