Поют черноморские волны

— Я помню Карлсбад в прежние времена, — начал свой рассказ старый художник. — Изредка я бывал здесь и всегда чувствовал себя, как это говорят у вас в России, «не в своей посуде»… Да? Я не жил в жалкой благотворительной лечебнице для бедных, которых лицемерные благодетели заставляли ходить к источнику с издевательской дощечкой на груди: «Бесплатно». Но и без этого разжиревшее, сверкающее бриллиантами общество «великого и пустого света» находило сотни возможностей, чтобы на каждом шагу попирать, унижать человеческое достоинство простых людей, приезжавших сюда лечиться. Все лучшие отели, парки, прекраснейшие уголки природы были предоставлены тем, кто мог много платить; музыку на концертах мы могли слушать только за их спинами: лучшие места в партере, лучшие ложи нам были недоступны. И как гнусно умели они отравлять концерты в карлсбадских парках! Мы все вынуждены были стоять подальше от эстрады, в то время как лакеи усаживали в принесенные из отелей кресла титулованных бездельников и их любовниц. И мелодии Моцарта и Глюка нередко заглушались глупым смехом и хлопаньем пробок. Кулаки сжимались у нас от гнева, но что могли мы поделать! Они были здесь хозяевами, на нашей наипрекраснейшей земле. Они платили за все и покупали все, что хотели, в том мире, где все продавалось. Но еще больнее было видеть, как отравляет атмосфера тления, как подобострастно встречают и провожают «именитых больных» не только лакеи, но и кое-кто из врачей и сестер, как с нескрываемым благоговением перед богатством расступаются перед ними люди не только на улицах и аллеях парков, но даже у колоннады с источниками целебных вод.

Сцены эти были так отвратительны, что мы с друзьями старались как можно реже появляться на центральных пятачках Карлсбада, уходили в лес, в горы. Излюбленным местом нашего отдыха была сосновая роща на окраине курортного городка, у памятника Бетховену, близ отеля «Ричмонд». Почти рядом находился памятник Мицкевичу, недалеко — памятник нашему Сметане…

Во весь голос читали мы здесь стихи о свободе, гневно клеймили убожество и тупость власть имущих. Нашим кумиром был Бетховен, и, может быть, не столько за его изумительную музыку (тогда мы еще мало ее знали), сколько за свободолюбие, за его смелое пренебрежение чинами и званиями самых высоких рангов. Мы знали, что именно здесь, в этих курортных местах, в соседнем Теплице, где собиралась самая великосветская знать, Бетховен дал урок человеческого достоинства не кому-либо, а самому Гете, которого полушутя, полусерьезно он именовал «Ваше превосходительство», ибо Гете, как известно, при всей своей гениальности не чуждался чинов при маленьком веймарском дворе.

Почти у каждого из нас хранилась репродукция с нашумевшей картины Ромлинга «Бетховен и Гете в Теплице в 1812 году»: в то время как Гете, сняв шляпу, стоит склонившись перед идущей по парку императорской фамилией, Бетховен, заложив руки за спину, презрительно ринувшись вперед, не снимая шляпы, гордо проходит сквозь строй князей и герцогов.

Мы были убеждены («я и сейчас уверен в этом!» — воскликнул тут старый художник), что Бетховен на памятнике у «Ричмонда» запечатлен именно в тот момент. Таким видится он мне в тот час великого и мужественного единоборства. Вот Бетховен нагнул голову, как бы для боя, весь устремился вперед, пружинясь, и кажется, сейчас он сойдет с пьедестала и разгонит великосветскую камарилью, засорившую карловарские парки…

И мы мстили им именем Бетховена, его словами. Каждый день в то давнее лето у памятника появлялась написанная красными чернилами наивная листовка — отрывок из письма Бетховена. Я столько раз читал и перечитывал его, что и сейчас помню на память, наверное, дословно. — Полузакрыв глаза, старый художник слегка дребезжащим голосом стал читать: