Поют черноморские волны

Слова бедны живописать этот остров на Дунае! Как будто добрый волшебник собрал все дары Средиземноморья на небольшом клочке земли — природа дала здесь человеку все, что нужно для счастья, и в былые времена в обездоленных придунайских и дальних краях Румынии из уст в уста передавалась легенда об этом острове благоденствия, где жизнь легка, как в раю… И так же, как безработные шахтеры из долины Жиу, изнуренные голодом нефтяники Плоешти, нищие батраки Олтении и Трансильвании в мечтах о лучшей доле устремлялись за океан — в Америку, — так в поисках лучшей доли пробирались голодные люди на Ада-Кале.

Увы! Все было на острове для благодатной жизни — даже «священные» оливы росли на его земле с мифических времен, но так же, как и в далекой Америке, не находили тут счастья люди труда.

— Все радует здесь глаз, — продолжал начатый на теплоходе рассказ Григоре Карафали, медленно прохаживаясь с нами по цветущим улицам острова, останавливаясь почти у каждого дома. Долго стоял старый рабочий у санаторного парка (некогда владения сановника), где в тени олив и смоковниц отдыхали сталевары из Решицы, шахтеры с берегов Жиу, энергетики Бойчешты. Улыбаясь, Карафали прочитывал вслух все вывески на новых корпусах швейной, табачной, кофейной фабрик, заглядывал в раскрытые окна уютных домиков, перебрасываясь дружескими словами с приветливыми хозяевами. Он одобрительно кивал головой, глядя на сады у каждого дома, на море цветов вокруг.

— Все радует здесь глаз сегодня, радуется мое сердце… Но не забыть мне тех лет, когда цитрусы и розы Ада-Кале цвели лишь для немногих. Страшно вспомнить и трудно поверить, что в этом витаминном раю почти все жители острова болели цингой… Ада-Кале славился своими садами, своей мечетью и самым большим в мире полутонным ковром, его кофейни и кондитерские привлекали своими фирменными изделиями жиреющих гуляк из Бухареста и Вены… Но если бы кто знал, как горько готовились тут сладости! Конфетная фабрика принадлежала губернатору острова турку Али-Кадри, и мы, рабочие, были его бесправными рабами, как и наши жены и дети. Протестовать? Ада-Кале — по-турецки «Островная крепость», он и был глухой крепостью бесправия и гнета.

Печальные воспоминания взволновали старого Карафали. Мы присели среди кипарисов у обвитой розами изгороди маленькой виллы. Кто теперь хозяин всего этого? Хозяева объявились очень скоро. В широко раскрытые ворота, весело обгоняя друг друга, бежали ребятишки, еще влажные после купания, а за ними, едва поспевая, шли девушки — воспитательницы детского сада табачников, расположенного в этой вилле. Все вокруг наполнилось радостным гомоном. Григоре Карафали посветлел.

— Пусть никто не сомневается, друзья: Ада-Кале стал поистине островом счастья и благоденствия!

Поздним вечером мы, простившись с Ада-Кале, вновь плыли по Дунаю. Я стоял на палубе, смотрел на мигающие огни на югославском и румынском берегах Дуная и думал о том, что никогда раньше не видел Ада-Кале, но остров чем-то памятен мне, чем-то знаком.

Бывает же так, что песня, словно залетевшее из сказки сверкающее перо жар-птицы, задолго до встречи с прекрасным как бы возвещает о нем…

Странную песню о легендарном острове я услышал много лет назад, суровой военной зимой сорок третьего года, далеко от берегов Дуная, в заснеженных лесах Карелии.

В час затишья между боями мы навестили своих друзей во фронтовом госпитале. У одной из дальних землянок сидел с повязкой на голове Тудор Чореску. Мы уже слышали об этом молодом румынском солдате, еще осенью перебежавшем к нам от немцев. Огромного роста и большой силы, он пробрался сквозь болотные топи с ротным минометом на спине. Град пуль послали ему вдогонку фашисты, но, истекая кровью, Чореску не бросил миномета.

В госпитале Тудора Чореску дружески называли Федя Черный и любили слушать рассказы о Румынии, грустные напевы его далекой родины. Тут мы и услышали однажды песню об острове счастья.

У него были свои счеты с фашистами — румынскими и немецкими: много горя принесли они его шахтерской семье. Белея от гнева, путая русские и румынские слова, Тудор рассказывал о кровавой расправе бандитов Антонеску над населением долины Жиу.

Дикими зверствами хотели запугать гитлеровские каратели румынских шахтеров, поднявшихся на всеобщую забастовку в апреле 1941 года, долиной слез стал цветущий край, долиной смерти и военно-полевых судов. Отец исчез в концлагерях, всех братьев Тудора угнали в армии гитлеровского рейха, разбросали по дальним странам.

Федор все лучше говорил по-русски и клялся, что вернется в Румынию только после того, как собственноручно придушит последнего фашиста в Берлине…

— О чем ты пел, Федя?

— Об острове Ада-Кале. Есть на моей Жиу такая песня. Песня про счастье. Ее любил петь наш отец. Хочешь, спою по-русски? Фрумос! Красота… Душа-песня.