Поют черноморские волны

С давних пор серебристый ДунайПоет нам о счастье заветном,Но счастья нет — и горе вокруг…А волны Дуная о счастье поют…Где оно? Найди прекрасный остров —Ада-Кале — остров счастья.

Тудор стоял под заснеженной мачтовой сосной, такой высокой, что, как он говорил, с ее верхушки, наверное, можно разглядеть Бухарест. Большая шапка-ушанка сползла на глаза, Федя совсем закрыл их и, перелагая румынскую песню на русский лад, с чувством пел:

Ада-Кале — далекий и близкий остров!Ада-Кале!Как прекрасна твоя чудесная земля!

Песня была такой же странной, как и сам Тудор Чореску в этом карельском лесу, но она нашла какие-то ответные струны в наших сердцах, ибо кто из фронтовиков не мечтал о счастье, как и этот румынский солдат!

Нам не довелось тогда дослушать песню Тудора.

Фронтовое затишье кончилось. Испуганно и укоризненно вздрогнули и закачались кроны сосен, осыпая нас чистым снегом: начался дальний артиллерийский налет, предвещая продолжение бесконечного боя. Мы поспешили в свои части.

А вскоре уезжал от нас и Тудор — с какой гордостью принимал он поздравления уже как солдат румынской дивизии имени Владимиреску! И нам не раз довелось потом слышать о ее боевых делах: плечом к плечу с воинами Второго Украинского фронта дивизия гнала фашистов, освобождая родную Румынию, добивала гитлеровцев в Венгрии. Время от времени полевая почта приносила нам измятые солдатские треугольники с далеким приветом от Чореску, и каждое письмо неизменно заканчивалось словами:

«Первым советским боевым друзьям от румынского друга. После войны Тудор Чореску ждет вас на Жиу!»

Письма писались разными почерками — видимо, Тудор диктовал их новым русским фронтовым друзьям. Но последние строки он неизменно писал сам: старательно выведенные русские буквы передавали румынские слова сердечного привета: «Ла реведера!» (до свиданья), «Паче!» (мир), «Приетение!» (дружба).

Сколько лет минуло с той военной поры? Многих близких потеряли мы безвозвратно, но многие нашли и находят друг друга через десятилетия, и мы уже давно перестали удивляться самым неожиданным встречам… Нет, не удивились мы, когда во время поездки по Румынии в шахтерском городке Лупени нам преградил путь человек богатырского роста и, протянув обе руки, загремел так, что, наверное, эхо разнесло его голос по близлежащим горам:

— Буне зиуа! День добры! Привет! Узнали? Нет? Мэ нумеск — меня зовут Тудор… Чореску Тудор.

— Федя, друг! Привет, дружище!.. Но не греми ты так — весь город всполошишь!

— О-го-го! Фрумос! Пусть вся Жиу знает, что Тудор встретил своих дорогих гостей! Айда в мой дом, как здорово, что сегодня суббота! Фрумос! Красота! — так говорил наш старшина…— Айда!

Наш рассказ занял бы много десятков страниц, если бы мы попытались подробно изложить все события этого дня: знакомство с семьей Тудора, с его женой и детьми, с отцом, чудом спасенным Красной Армией в фашистском лагере смерти, с братьями Тудора (увы! только с двумя из шести, угнанных гитлеровцами), с многочисленной родней и друзьями-шахтерами; затем — прогулка по городу и на берег Жиу, той самой реки, что дала имя всей шахтерской долине; цветы у памятника погибшим шахтерам — борцам против произвола и угнетения; и, наконец, праздничный ужин и застольная беседа до глубокой ночи о бесчисленных переменах в жизни людей труда… Но, конечно же, самые волнующие минуты мы пережили, когда были уже высказаны все тосты на румынском и русском языках и станцевали все румынские и русские пляски, и Тудор громадой поднялся над столом и шепотом, от которого задребезжали тонкие рюмки, попросил сына Эмиля принести ему кларнет.

— Лучия, краса моя, — обратился он к жене, — спой гостям нашим песню об Ада-Кале. Ты давно знаешь с моих слов: я недопел ее русским друзьям много лет назад. Пой, Лучия, мой кларнет поет с тобой…

Мы слушали песню об острове счастья. Она улетала в настежь раскрытые окна, на ярко освещенные улицы шахтерского городка, к звездам на копрах у подножия лесистых гор.

1963 г.

Староместский орлой