Похищенный

Полковник Линдберг в это время находился на борту «Кашалота» недалеко от побережья Нью-Джерси, пытаясь вступить в контакт с другим судном, называемым (как сказал Кертис) «Мэри Б. Мосс». Кертис был на берегу, пытаясь выйти на похитителей через Хильду. В этот вечер парусник на малом ходу вошел в гавань Кейп Мея; погода была весь день отвратительной, но, по мнению моряков, скоро должна была улучшиться. Линдберг остался на борту судна, где последнее время проводил дни и ночи, в надежде, что завтра ему наконец удастся встретиться с судном похитителей.

Военно-морской офицер и приятель Кертиса, поднявшись на борт судна, обнаружили, что новость, о которой уже трубили по радио и в газетах, еще не достигла потрепанного шторами судна. Они осторожно начали рассказывать о ней Линдбергу, но мне сказали, что Слим по их лицам сразу понял, что сын его мертв.

На следующий день – в пятницу тринадцатого мая – Линдберг пробыл три минуты в морге, опознав в разложившемся трупе своего сына. Энн в это время была дома.

Спустя несколько дней командор Кертис – который не смог представить агенту министерства финансов Фрэнку Уилсону, Шварцкопфу и инспектору Уэлчу убедительного доказательства существования Сэма, Джона, Хильды, Ларсена и других, – признался, что все это было обманом. Следователи сообщили, что дела компании Кертиса шли неважно и что годом раньше он перенес нервное расстройство; кроме того в самом разгаре «переговоров с похитителями» он подписал контракт с газетой «Нью-Йорк Геральд Трибюн», в соответствии с которым обязался передавать ей всю информацию о ходе переговоров.

Командора яхт-клуба судили за препятствование отправлению правосудия, оштрафовали на тысячу долларов и приговорили к одному году лишения свободы условно.

Гастон Минз получил пятнадцать лет. Никто так и не смог найти ста тысяч Эвелин (точнее ста четырех тысяч, включая деньги, взятые Минзом на расходы), хотя агенты ФБР перевернули вверх дном его дом в Чеви-Чейсе и проверили несколько его сейфов для хранения ценностей в банках.

Фэбээровцы проверили в банках и сейфы для хранения ценностей покойных Макса Хэссела и Макса Гринберга, которых Минз на суде назвал настоящими похитителями. В сейфе Хэссела обнаружили почти четверть миллиона наличными, только в купюрах достоинством пятьдесят долларов и выше, в то время как деньги, которые заплатили в качестве выкупа Эвелин и Линдберг, состояли из банкнот достоинством пять, десять и двадцать долларов.

Тем временем Лис оказался лишенным практики адвокатом по имени Норман Уитикэр, который на самом деле был сокамерником Минза; он заявил, что никогда не видел сына Линдберга, а роль «вдохновителя похищения» принял только для того, чтобы выручить своего жуликоватого приятеля. И действительно, в момент похищения он находился в тюрьме. Теперь ему предстояло посидеть в тюрьме еще два года.

Эвелин зря время не теряла и нашла себе новое занятие. В июне 1932 года она, к ужасу своих именитых друзей, начала защищать и финансировать «армию, воюющую за бонусы», – измученных депрессией ветеранов мировой войны, которые добивались помощи правительства; правительство отвечало им слезоточивым газом и террором. Но дай Бог Эвелин здоровья за ее доброе сердце и стремление помогать людям. И ветераны войны заслуживали ее денег гораздо больше, чем Гастон Буллок Минз.

Что касается информации Минза о Вайолет Шарп, то инспектор Уэлч, разумеется, постарался ее проверить. У него и без того были подозрения, так как Вайолет продолжала менять свои показания: кинотеатр, который, по ее словам, она посетила первого марта, превратился в ночной клуб под названием «Пинат Грилл»; она наконец вспомнила имя своего приятеля – Эрни – однако оказалось, что она ложно указала на таксиста по фамилии Бринкерт, в то время как настоящим «Эрни» оказался ее поклонник по фамилии Миллер.

Не удивительно, что Уэлч часто допрашивал Вайолет, особенно после обнаружения тела ребенка, и 10 июня – через день после особенно жесткого допроса – Вайолет, узнав, что Уэлч снова собирается ее допрашивать, не выдержала и отравилась цианистым калием в Энглвуде.

Я немного огорчился, когда узнал об этом, – ведь это я подсказал Уэлчу, безмозглому специалисту по допросам, сосредоточить внимание на этой девице. Не то, чтобы я считал ее невиновной – просто вместе с ней от нас ушло очень много информации.

Профессор Кондон, которого считали подозреваемым и которого «с пристрастием» допрашивали копы и унижала публика (в одном письме, предлагавшем ему посмотреть на лицо похитителя, содержалось небольшое зеркало), держался значительно лучше, чем Вайолет Шарп. Ему даже нравилось внимание, которое уделяет ему пресса, и при каждом удобном случае он пускался в разглагольствования.