Похищенный

– Нет. Этого никто не знал. Даже полковник Линдберг и профессор Кондон не знали, пока не подъехали к цветочной лавке, как было сказано в письме.

– Вы имеете в виду письмо, которое принес водитель такси?

– Да.

– Полицию тогда уведомили о том, что пришло письмо и что доктор Кондон и полковник Линдберг отправились выплачивать выкуп?

– Нет.

– Почему нет?

– Не знаю.

– Вы не знаете. Мистер Геллер, разве вы в то время сами не были полицейским?

– Был. Но полицейским чикагского управления. Я был всего лишь связным, консультантом по этому делу.

– И вы не знаете, почему нью-йоркская полиция, министерство юстиции и министерство финансов не были уведомлены о предстоящей уплате выкупа?

– Нет, сэр, не знаю. Я не был крупной фигурой в этом деле. Я был всего лишь точкой над "и".

Это вызвало смех в зале; удивительно, но улыбнулись и Линдберг, и Хауптман, зато судья Тренчард сохранил строгое лицо: он постучал своим молотком и пригрозил очистить зал.

– Мистер Геллер, – сказал Рейли, упершись рукой в свой толстый бок, – как полицейский вы не пытались в ту ночь последовать за доктором Кондоном и полковником Линдбергом, чтобы защитить их в случае чего?

– Нет.

Рейли улыбнулся и с победоносным видом посмотрел на присяжных. Я с нетерпением ждал следующего вопроса – но он вдруг заявил, что закончил допрос! Так, походив вокруг да около, Рейли так и не добрался до главного.

Я медленно вернулся к своему стулу, и Линдберг ободряюще похлопал меня по руке. У меня кружилась голова. Черт. Рейли не спросил меня о смуглом сутулом парне с платком на лице, которого я видел на кладбище; не спросил о Капоне, о Минзе, Кертисе – он вообще ни о чем меня не спросил, черт возьми, возможно, чего-то он не знал. Но после аферы с выкупом, после случаев с Минзом и Кертисом очень много этой информации попало в полицейские отчеты и в прессу.

Следующим на трибуну вызвали доктора Джона Ф. Кондона.

Этот великий деятель, видимо, только что появился, поскольку проделал торжественный выход из глубины зала.

Старый Джефси медленно продефилировал через весь зал к трибуне; высокий, с брюшком, в черном костюме с выглядывающим из нагрудного кармана белоснежным носовым платком и со старомодной золотой цепочкой от часов на животе, он походил на разъездного проповедника.

Уиленз спросил свидетеля, сколько ему лет и где он проживает, и слегка дрожащим, но зычным голосом Джефси объявил:

– Мне семьдесят четыре года, и проживаю я в самом прекрасном месте в мире, в Бронксе.

Я застонал, и Линдберг бросил на меня косой взгляд.

Уиленз попросил его поподробней рассказать о себе, и Джефси принялся пространно излагать вызывающую зевоту историю своей жизни; я уже задремал, когда Уиленз спросил о том, как ночью 2 апреля 1932 года он с полковником Линдбергом встретили на кладбище святого Реймонда какого-то мужчину.

– А у вас не было с собой коробки с деньгами? – настойчиво допытывался Уиленз.

– Была, сэр.

– Вы кому-нибудь передали в ту ночь эти деньги в коробке?

– Передал, сэр.

– Кому вы передали эти деньги?

– Джону.

Уиленз многозначительно посмотрел на присяжных.

– И кто же этот Джон?

Кондон слегка повернулся и посмотрел на обвиняемого. Затем нацелил на Хауптмана палец, словно ствол пистолета, и сказал так громко, что голос его прокатился по всему залу:

– Джон это Бру-но... Ричард... Хаупт-ман!

В зале поднялась суматоха. Женщина, которую я принял за миссис Хауптман, тоскливо глядела на своего мужа, сам Хауптман казался потрясенным; адвокат защиты Фишер ободряюще положил руку на его плечо. Зрители вначале ахнули, и затем разом заговорили; заскрипели стулья – репортеры бросились к выходу сообщать новость.

Я тоже поднялся.

Линдберг дотронулся до моей руки и сказал:

– Нейт, с тобой все в порядке?

– Я наслушался, Слим, – тихо проговорил я и пошел к выходу.

В ту же ночь я сидел в ресторане гостиницы «Юнион», пил и наблюдал, как главный атторней защиты Рейли громко хохочет в окружении репортеров; от выпитого его лицо раскраснелось еще больше, с двух сторон к нему прижималась пара грудастых светловолосых «секретарш». На следующее утро Брекинридж отвез меня на вокзал «Грэнд Сентрал Стэйшн», где я сел на поезд – все тот же Лимитед. По дороге мы разговаривали немного и все больше о погоде – за ночь опустился туман и стало сыро.

В какой-то момент он сказал:

– Не судите Слима слишком строго.

Это было разумное требование; я кивнул, но, помню, подумал, что, кроме жены Хауптмана Анны, на всей земле едва ли найдется человек, который произнесет эти простые слова в адрес подсудимого.

И сейчас, год спустя, удобно расположившись на верхней полке стремительно несущегося на восток поезда Твентис Сентшери Лимитед, я осмелился предположить, что такой человек наконец нашелся.

Глава 28