Похищенный

Во вторник, через две недели после похищения, полковник Шварцкопф проводил пресс-конференцию, на которой, кроме всего прочего, шла речь о Реде Джонсоне; в полиции пришли к выводу, что моряк не причастен к делу Линдберга, но он по-прежнему находился в федеральной тюрьме, ожидая депортации за незаконный въезд в страну. Чего Шварцкопф не сказал газетчикам – потому что не мог знать этого – так это того, что я посоветовал Фрэнку Уилсону из Налогового управления осуществлять депортацию Джонсона черепашьим шагом на тот случай, если в дальнейшем окажется, что он не такой уж «невиновный».

Уилсон продолжал оказывать мне кое-какие услуги, а я ему, однако он подтвердил мои подозрения относительно ночной встречи на кладбище с «Джоном»: никто не следил за Кондоном и мной и соответственно никто не мог последовать за «Джоном», когда он отправился домой.

– Мы получаем приказы непосредственно сверху, – сказал мне Уилсон. – Вам известно, что Линдберг и Миллс – приятели?

Уилсон имел в виду Огдена Миллса, министра финансов.

– Это безумие, – сказал я.

– Нам было велено на время прекратить всякие действия, – с унылым видом сказал Уилсон. – Запретили брать под наблюдение Кондона и вмешиваться в то, как полковник Линдберг хочет вести свое дело.

Даже в этом нелегком положении Уилсон и агенты Налогового управления продолжали проводить собственное расследование, включающее непрекращающийся поиск человека Капоне. Боба Конроя.

В среду утром, примерно в половине одиннадцатого, в своем доме в Бронксе профессор Кондон получил мягкую продолговатую бандероль, в которой, по-видимому, находился детский ночной комбинезон, однако старик не стал вскрывать сверток. Вместо этого он позвонил Брекинриджу в его офис, чтобы договориться о визите к нему самого Линдберга. Кондон сказал, что для этого приглашения у него есть причины, и одной из них было, очевидно, его огромное желание видеть счастливчика Линди своим гостем.

Однако мы с Линдбергом смогли улизнуть из имения только с наступлением темноты. Даже ночью вокруг его дома кишели газетчики и экскурсанты. Я вел колымагу, а Линди притаился на заднем сиденье; на нем были кепка, очки с большими янтарного цвета линзами, фланелевая рубашка и поношенные, выцветшие хлопчатобумажные брюки; ночь была прохладной, но он был без пальто и походил на мальчика-рассыльного. Как я уже говорил, лицо у него было довольно моложавым.

Мы приехали в дом Кондона в Бронксе в начале второго ночи. Дверь открыл сам профессор; на мгновение он растерялся и узнал Линдберга только после того, как тот снял янтарные очки. Нельзя сказать, что очки уж очень изменили внешность Слима, я даже предположил, что Кондон каждое утро перед зеркалом придавал своему лицу такое же озадаченное выражение.

– У меня есть для вас кое-что, – с заговорщическим видом сказал Кондон Линдбергу, когда мы шли по коридору в гостиную, в которой нас ждал полковник Брекинридж – тоже гость Кондона.

Продолговатая бандероль лежала на рояле на пестрой похожей на кашемировую, шали.

– Вы вполне уверены, – спросил Кондон, коснувшись руки Линдберга, – что вы желаете... что вы сможете спокойно осмотреть содержимое этого свертка?

Линдберг ничего не ответил; он просто взял сверток и начал осторожно его развертывать, как развертывает рождественский подарок разборчивая женщина желающая сохранить цветную бумагу на следующий год. Внутри была записка, которую он отложил в сторону, не читая, и поднял маленький шерстяной костюмчик – серый детский ночной комбинезон. На задней части воротника был ярлык, на котором значилось: «Доктор Дентон, размер 2».

Линдберг с любопытством рассматривал его. Потом понюхал.

– Мне кажется, его постирали, – сказал он.

– Позвольте мне взглянуть, – сказал я.

Он нерешительно, словно это был не костюмчик, а сам ребенок, протянул мне его.

– Возможно, его постирали, – сказал я, взяв и осмотрев комбинезон. – Или он новый. Тот, кто его послал, мог пойти в магазин и купить его.

Лицо Линдберга сморщилось.

– Откуда он мог знать, что покупать? Мы нарочно дали в газеты неправильное описание.

Это было правдой: газетчикам сообщили, и они напечатали, что ночной комбинезон был из «гладкого белого трикотажа» и что застегивался он спереди, в то время как этот застегивался сзади и был серым, с карманами на груди.

– Об этом могли знать те, кто работал возле вашего сына, – сказал я.

На лице его вновь появилась гримаса раздражения, он сказал:

– Я уверен, что это ночной комбинезон моего сына.

– Что ж, прекрасно. Вы уверены. Но лучше сначала прочитайте записку.

Он так и сделал.

Мы тоже углубились в ее изучение. Подпись на ней была нам хорошо знакома: два пересекающихся круга. В ней говорилось:

Дорогой сэр!