Похищенный

В начале четвертого утра в гостиную вошла хорошенькая и строптивая дочь Кондона Майра и предложила нам слегка закусить в столовой. Я не знал, почему она вновь здесь, и не спрашивал. Правда, на этот раз она была несколько дружелюбнее, возможно, причиной этого было присутствие знаменитого полковника Линдберга; а приготовленные ею салат-оливье с курицей и напиток из лимонного сока были просто великолепны. Через полчаса мы начали расходиться, и Линдберг остановился у рояля в гостиной, где на пестрой шали лежал развернутый пакет.

Линдберг быстро и нетерпеливо взял сверток и сразу, словно он был горячим, передал его мне.

– Лучше нам вернуться, – сказал он, – и показать этот костюм Энн.

Я вел машину, а самый знаменитый в мире пилот был моим пассажиром. Довольно долго мы молчали. Мы приблизились к мосту Джорджа Вашингтона: его серебряная дуга едва различалась в темноте, зато прекрасно были видны движущиеся по нему над Гудзоном огни бесконечного потока машин. Мы влились в этот поток, и когда городской Нью-Джерси постепенно перешел в Нью-Джерси сельский, он заговорил:

– Вы считаете меня глупцом, не так ли, Нейт?

– Я считаю вас человеком, которому свойственно ошибаться. Проблема состоит в том, что большинство людей, которые дают вам советы, забывают об этом.

Он рассеянно смотрел в окно, в темноту. На нем по-прежнему были янтарные очки и кепка; он так ни разу и не снял их в течение всей поездки обратно.

– Скорее бы все это кончилось.

– Я вас понимаю.

Он взглянул на меня.

– Вы доверяете Кондону?

– Не очень.

– Вы думаете, он их пособник?

– Возможно. Или простофиля, которого водят за нос.

– А может быть, он именно такой, каким кажется?

– Какой это такой?

– Добросердечный старый патриот, который хочет помочь... – и он замолчал.

– Который хочет помочь «Одинокому Орлу»? Возможно. Но сейчас важнее ответить на вопрос, являются ли эти вымогатели людьми, у которых находится ваш сын.

– Вы думаете, он не у них?

– Они могут действовать на основании информации, полученной от слуг или от Микки Роснера. Например, им известно ничуть не больше того, что известно мне. А что вы обо мне знаете, черт возьми?

– Я знаю, что верю вам.

– Ну и зря. Вы не должны никому верить.

– Я доверяю своему внутреннему чутью.

– И что, ваше внутреннее чутье говорит вам, что «Джон» является одним из похитителей?

Он покачал головой из стороны в сторону, но потому, что хотел сказать «нет», – он думал о своем.

– Я хочу использовать все возможности, чтобы найти своего сына. И этот ночной комбинезон...

– Этот ночной комбинезон – стандартное изделие, Слим. На нем нет каких-либо знаков, по которым его можно было бы опознать. Он куплен в магазине. Таких комбинезонов тысячи, десятки тысяч.

– Вы не забыли, что я дал газетчикам неправильное описание этого костюма?

– Не забыл. Значит, этим вымогателям просто повезло или же они получили эту информацию от кого-то из слуг. Кстати, у меня возникла еще одна мысль. У вашего сына есть своя личная спальня в доме вашей жены в Энглвуде?

– Ну конечно есть.

– Сколько ночных комбинезонов, сколько точно таких комбинезонов, как этот, хранятся в шкафу в детской в Энглвуде?

– Я не знаю. Не думаю, что у нас есть точный список одежды ребенка.

– Правильно. И сколько у них слуг в этом доме? Около тридцати, и любой из них мог дать вымогателям описание этого комбинезона или стащить его из шкафа в детской. Этим можно объяснить, почему «Джону» с кладбища и его шайке понадобилось несколько дней, чтобы прислать эту пижаму. И почему она такая чистая.

Он промолчал.

– Кроме того, Кондон сам мог вытащить ночной комбинезон из шкафа в детской.

– Вы это серьезно?

– Он мог это сделать, как мог это сделать я. Мы оба спали в этой комнате. Я застал Кондона, когда он залез в ящик с игрушками вашего сына. Вы помните это?

Он нахмурился и ничего не сказал.

Я покачал головой и сосредоточил свое внимание на дороге. Мы проезжали по сельской местности, очень похожей на мой родной Иллинойс. Мне вдруг ужасно захотелось домой.

– Энн узнает, – сказал он.

– Что?

– Комбинезон Чарли. Она узнает его.

Мне хватило здравого смысла промолчать.

Мы продолжали ехать молча. Я начал думать о том, чего не сказал ему. О том, какой фальшивой казалась мне немецкая манера написания этих писем, особенно в свете сицилийской фразы – statti citto – произнесенной в телефонном разговоре с Кондоном, и раскрытого самим Кондоном бандитского значения «подбиси» на всех письмах. Последнее письмо также содержало подозрительное количество правильно написанных трудных слов наряду с написанными неправильно простыми короткими словами. И этот «Джон» возле кладбища в своем разговоре несколько раз воспользовался преступным жаргоном – «Босс меня кокнет», «продырявит нас обоих». Я допускал, что скандинавский иммигрант может научиться таким выражениям, но почему-то не верил в это.

– Недавно, – прервал я молчание, когда черное небо начало сереть, – вы сказали мне, что есть люди помимо профессора, которые могут быть в контакте с похитителями. Вы еще не надумали посвятить меня в эту тайну?

Он ответил почти без раздумий: