Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I

Тогда Бессьер, потому ли, что для его гордости было оскорбительно подчиняться Неаполитанскому королю, или потому, что ему хотелось сохранить неприкосновенной гвардейскую кавалерию, которую он образовал, за которую отвечал перед Наполеоном и которая состояла под его начальством[187], — Бессьер, чувствуя поддержку, осмелился прибавить:

— Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии, не хватит мужества. Уже поговаривают, что, так как повозок мало, теперь раненый победитель останется во власти побежденных; что, таким образом, всякая рана будет смертельна; итак, за Мюратом последуют неохотно и в каком состоянии? А каков неприятель? Разве не видели мы поля вчерашней битвы? А с каким неистовством русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть?

Этот маршал закончил свою речь словом «отступление», которое Наполеон одобрил своим молчанием.

Тотчас же Даву заявил что «если решено отступать, то нужно отступать через Медынь и Смоленск». Но Мюрат прервал его и, или из враждебности, или от досады за свой отвергнутый отважный план, изумлялся, как можно предлагать императору такую неосторожность! Значит, Даву решился погубить армию? Неужели он хочет, чтобы такая длинная и тяжелая колонна потянулась без проводников, не зная ничего, по незнакомой дороге, вблизи Кутузова, подставляя свой фланг неприятельским нападениям? Не сам ли Даву защитит ее? Зачем, когда позади нас Боровск и Верея безопасно ведут нас к Можайску, отказываться от этого спасительного для нас пути? Там должны находиться съестные припасы, там нам все известно, ни один изменник не собьет нас с дороги.

При этих словах Даву, пылая гневом, который он с трудом сдерживал, отвечал, что он предлагает отступление по плодородной местности, по нетронутой, обильной провиантом дороге, с еще не разрушенными деревнями, и по кратчайшему пути, так как неприятель не успеет отрезать нам указываемую Мюратом дорогу из Можайска в Смоленск; а что это за дорога? Песчаная и испепеленная пустыня, где обозы раненых увеличат наши затруднения, где мы найдем лишь одни обломки, следы крови и голод!

— Впрочем, я высказываю только свое мнение, когда меня спрашивают; но я с таким же рвением буду повиноваться приказаниям, противоречащим моему мнению; но только один император имеет право заставить меня замолчать, а не Мюрат, который не был моим государем и никогда им не будет!

Ссора усиливалась; вмешались Бессьер и Бертье. Император же, по-прежнему сидевший в задумчивости, казалось, ничего не замечал. Наконец, он прервал свое молчание и этот совет следующими словами:

— Хорошо, господа, я решу сам!

Он решил отступать — и по той дороге, которая прежде всего как можно скорее удалит его от неприятеля, но ему нужно было вынести страшную борьбу с собой для того, чтобы вырвать у себя приказ на такой небывалый для себя шаг[188]! Эта борьба была так мучительна, так оскорбляла его гордость, что он лишился чувств. Те, которые тогда ухаживали за ним, говорят, что донесение о новом нападении казаков, возле Боровска, в нескольких лье позади армии было последним толчком, заставившим императора в конце концов принять это роковое решение.

Замечательно, что он приказал отступать к северу в ту минуту, когда Кутузов и русские, утомленные схваткой при Малоярославце, отступили к югу.

В ту же самую ночь такое же волнение происходило и в русском лагере. Во время битвы под Малоярославцем Кутузов очень осторожно приближался к полю битвы, останавливаясь на каждом шагу, ощупывая местность, словно он боялся, что она провалится под ним, и лишь с трудом удавалось вырвать у него посылку резервных отрядов на помощь Дохтурову. Сам он осмелился загородить дорогу Наполеону лишь тогда, когда нечего, было опасаться генерального сражения.

Тогда Вильсон, еще разгоряченный битвой, прискакал к нему. Вильсон, этот деятельный, подвижный англичанин, которого видели в Египте, в Испании — и всюду врагом французов и Наполеона. В русской армии он был представителем союзников. Среди полновластия Кутузова это был человек независимый, наблюдатель даже, — это были основательные причины для вражды; его присутствие было противно русскому старику; а так как вражда всегда вызывает вражду, то они оба ненавидели друг друга.

Вильсон упрекал его за непостижимую медлительность: пять раз в течение одного дня русские, благодаря ей, упустили победу, как в Винкове; и он напомнил ему об этой битве 18 октября. На самом деле в тот день Мюрат погиб бы, если бы Кутузов произвел сильную атаку на фронт французов, когда Беннигсен напал на их левое крыло. Но по беззаботности или медлительности, свойственным старикам, или потому, как говорили многие русские, что Кутузов более завидовал Беннигсену, чем ненавидел Наполеона, старик начал атаку слишком медленно, слишком поздно и остановил слишком рано.