Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I

Говорят, что какой-то шпион сообщил Кутузову, что Красное наполнено огромным количеством Императорской гвардии и что старый маршал побоялся скомпрометировать перед ней свою репутацию. Но вид нашего бедственного положения подбодрил Беннигсена; этот начальник генерального штаба убедил Строганова, Голицына и Милорадовича, имевших в своем распоряжении более 50 тысяч русских с сотней орудий, напасть, несмотря на Кутузова, рано утром на 14 тысяч изголодавшихся, ослабевших и полузамерзших французов и итальянцев.

Наполеон понимал всю угрожавшую ему опасность. Он мог избегнуть ее; рассвет еще не показывался. Он свободно мог избежать гибельной битвы, немедленно отправившись с Евгением и своей гвардией в Оршу и Борисов; там он соединился бы с 30 тысячами французов Виктора и Удино, с Шварценбергом, со всеми вспомогательными отрядами и на следующий год мог снова появиться грозным!

Семнадцатого ноября, до рассвета, он вооружился, вышел и сам, пешком, во главе своей Старой гвардии, начал поход[221]. Но он пошел не к Польше, своей союзнице, не к Франции, где все еще был родоначальником новой династии и императором Запада. Он сказал, выхватив шпагу:

— Довольно быть императором, пора стать генералом!

Он повернулся к 80 тысячам неприятеля, обращая на себя весь его натиск, чтобы избавить от него Даву и Нея и вырвать этих двух военачальников из центра России, который, казалось, закрылся за ними.

Когда рассвело, показались русские батальоны и батареи, заслонившие горизонт с трех сторон — перед нами, направо от нас и позади, а с другой стороны, Наполеон со своими 6 тысячами гвардейцев храбро вступивших в середину этого ужасного круга. В то же время Мортье, в нескольких шагах перед императором, развернул вдоль всей огромной русской армии свое войско, в котором оставалось 5 тысяч человек.

Целью их было защитить правую сторону дороги от Красного до большого оврага, по направлению к Стахову. Стрелковый батальон Старой гвардии, расположившись в каре, возле большой дороги, служил опорой левому флангу наших молодых солдат. Справа, по снежной равнине, окружавшей Красный, остатки гвардейской кавалерии, несколько орудий и 1200 лошадей Латур-Мобура (потому что со времени выхода из Смоленска холод убил или разогнал около пятисот из них) заменяли собой батальоны и батареи, которых не было во французской армии.

Артиллерия Мортье была подкреплена батареей, которой командовал Друо, один из тех доблестных людей, которые думают, что перед долгом все должно преклоняться, и способны приносить самые героические жертвы!

В Красном остался Клапаред[222]: он с несколькими солдатами охранял раненых, обоз и обеспечивал отступление. Принц Евгений продолжал отступать к Лядам. Сражение, бывшее накануне, и ночной переход нанесли окончательный удар его армии: его дивизии еще были сплочены, но могли только умереть, а никак не сражаться!

Между тем Рогэ был призван из Малиева на поле битвы. Неприятель ввел свои колонны в это село и заходил все далее справа, стараясь окружить нас. Тогда началась битва. Но какая битва! Император не обнаружил ни внезапного вдохновения, ни неожиданного проявления своего гения. Он не мог нанести одного из тех бесстрашных ударов, которые заставляли счастье служить ему и вырывали победу у ошеломленного и опрокинутого неприятеля. Все движения русских; были свободны, наши же стеснены и этот гений атаки был принужден защищаться!

Вот тут-то мы и увидели, что слава — не простой звук; что это действительная и вдвойне могущественная сила, благодаря той непреклонной гордости, которую она внушает своим любимцам и той робости, которую она вызывает у тех, кто осмеливается атаковать ее. Русским надо было только продвигаться вперед, даже без огня; достаточно было их количества; они могли опрокинуть Наполеона и его слабое войско; но они не осмеливались напасть на него! Один вид завоевателя Египта и Запада наводил на них страх! Пирамиды, Маренго, Аустерлиц, Фридланд, целая армия побед, казалось, вставала между ним и всеми этими русскими. Можно было подумать, что этот покорный и суеверный народ видел в славе нечто сверхъестественное; что он не считал возможным для себя приблизиться к нашей армии, думал, что ее можно атаковать и достать только издали; что, наконец, против Старой гвардии, против этой живой крепости, против этой гранитной колонны, как ее окрестил Наполеон, люди были бессильны и что ее могут разрушить одни пушки!

Они пробили широкие и глубокие бреши в рядах Рогэ и в Молодой гвардии; но они убивали, не побеждая. Эти молодые солдаты, из которых половина не была в сражении, умирали в течение трех часов, не отступая ни на один шаг, не сделав ни одного движения, чтобы укрыться от смерти и не имея возможности самим наносить смерть, так как пушки их были разбиты, а русские находились вне ружейного выстрела.