Похоже, придется идти пешком. Дальнейшие мемуары

Эту дилогию можно было бы назвать «Мифы и сверхлюди», из-за того, как второй фильм, уходя от мифологии и сказки, вдруг раскрывает свою ницшеанскую подоплеку, не столь очевидную в первом. Если вспомнить, это персонаж Михалкова по ходу двух серий проходит становление, и за это время избегает смерти такое немыслимое количество раз, что о нем почти хочется сказать — «бессмертный»: так великий человек всегда верит, что ему поможет на его пути провидение, и ничто не сможет его остановить. Михалкову меняют его статью в последний момент перед расстрелом, он попадает под танк, бомба, попавшая в церковь, повисает на люстре и не взрывается. Флэшбэк, где он подписал донос на свою семью, объясняет его железную руку, и сделал это только после того, как ему раздробили руку. И, продолжая линию фильма ужасов, он с этой своей рукой точно уже — не просто «бессмертный», а Кащей Бессмертный. Отсюда его сомнения в моральной правоте персонажа, который зарубил в 1919 году священника, укрывавшего белогвардейцев. Снижение мифа до реальности, объяснение мистицизма в половых отношениях, характеризует третью часть эпопеи так, что ее лучше всего воспринимать по отношению ко второй. Что это за резкая перемена? Фильм начинается с рождения комара, и отводит важные роли белой мыши и пауку, экзистенция живой природы. На постерах к фильму был изображен лоб в лоб Котов с товарищем Сталиным — хотя по фильму ничего подобного не происходит, Сталин даже благоволит Котову и отправляет его руководить операцией. Эта тема: замена тотемистской веры религиозной, так же основанной на отрицании отцеубийства, как и среднеклассовая мораль буржуазии, крайне важна для него. Но он показывает, что немецкий снайпер слушает у себя в гнезде Вагнера и целится в русскую гармонь, русский человек не может не отрицать сверхчеловека и стремиться к гуманизму. Это поиск новой веры. In fact, замена отца народов этим «физиологическим отцом», есть тема всего фильма, их воссоединение; неслучайно бюст Сталина падает рядом с ней в первой части после того, как взрывается катер. При этом он не перестает заниматься самооправданием, в нем все равно сидит Достоевский. В первой половине сиквела художественный экран в сочетании с humility и дал то качество; во второй его выход в образе нового сверхчеловека — Михалков проявляет благородство, дает отпор хулиганам, целует незнакомых баб и скачет на коне за поездом — прячет художество под фотографию, вдавливая себя как режиссера в половой, фрейдистский экран именно за то, что его роль как актера отличается в этом фильме столь большим тщеславием. Психология этого фильма не так сложна на самом деле. И все-таки он верит в свою правоту, вкладывая в монолог про больших и маленьких людей. Восстановить религиозную веру как основание морали, не впадая в теорию сверхчеловека, после краха экзистенциальной картины мира в деградирующем социализме, было чем-то таким, что пытались сделать англичане сразу после войны, для кого новым духовным отцом был бы артистический сверхчеловек, подобный доктору Ривзу из «Вопроса жизни и смерти» Пауэлла и Прессбургера. Понятно, что мы — не джентльменская страна, и никогда ею не были, но во времена, когда больше не осталось джентльменских стран, ни одна страна не могла предоставить более прочное основание морали, чем то, что уже было опровергнуто атеистическим экзистенциализмом — светская мораль буржуазии, основанная на ценностях среднего класса. Возможно ли какое-то приложение этой светской морали в начале XXI века, со всей разочарованностью молодого поколения, заброшенного в период отцеубийства и всего, что мы пережили, на каких-либо реальных основаниях после того, как они были proved иллюзорными с распадом четвертой четверти, или здесь требуется более сильная форма трансцендентной веры, пока трудно скзаать, но одно понятно: какая-либо форма трансцендентной веры будет ТАК ЖЕ базироваться на отрицании отцеубийства, как и светская мораль, а такая антропологическая единица, которую она принесет, будет во многом сходна с образом классического прежнего джентльменства. Единственное, чего не понимает Михалков во всем этом поиске, иначе он бы вставил эту тему в картину, где он постарался изложить всю свою жизненную философию, это что основание морали находится в поражении. Русские люди у него идут на смерть из чувства поруганной чести или патриотизма, но в итоге они все равно побеждают, потому что Бог — на их стороне, и случайная цепочка обстоятельств приводит к тому, что прямо по ходу безрассудной атаки с деревянными палками цитадель взлетает на воздух сама собой. Интересно, возможно ли в стране, победившей фашизм, вообще это понимание поражения, или мы всегда будем попадать в компанию к американцам, а не к англичанам. И здесь не оказывается ли он в одной компании с теми большими людьми, с которыми он не хотел бы оказываться как русский человек. Сколько бы он ни показывал, что Вагнер горит, ничто не может закрыть от нас понимание того, что Михалков делает супер-фильм. В этом смысле он не может не обнаруживать своего сходства со Сталиным, но так как он принадлежит к фотографической среде, не до конца еще разочарован в послевоенном гуманизме, он не знает еще, что с этим делать, как им справиться со Сталиным в себе и с Вагнером в себе, кроме как вдавив себя в землю, в русскую почвенную землю, но это, как он хорошо понимает, приблизит его к тем маленьким людям, чье слабое основание морали привело уже со всей очевидностью к духовной деградации. Неспособность достичь величия растоптала интеллигента в мерзкое, ползучее существо, которое не имеет никакого отношения к подлинной humility русского народа, выраженного в крестьянстве или других образах; возможно, поэтому в этой среде так принято отгораживаться от «народа».