Поколение одиночек

Римские ласточки, ласточки АвентинаКогда вы летите, крепко зажмурившись.О, как давно я знаю,Что всё что летит, ослепло.Поэтому птицы говорят: Господи! —Как человек не может.Когда вы летите – неизвестно куда, неизвестно откуда, —Мимо апельсиновых веток и пинийБеглец возвращается в родительский дом…Старый и глубокий, как вода в колодце.Нет, не всё пропадёт, не всё исчезнетЭта никчемность. Эта никому-не-нужность.Это, чего не узнают родная мать и невеста.Это – не исчезает…

Если честно, то иногда общаясь с Ольгой Седаковой, я воспринимал её как какого-то инопланетного гостя, залетевшего в наши русские края, и тем более для меня было неожиданно присуждение ей премии Александра Солженицына буквально через несколько лет после Ватиканской премии имени Владимира Соловьева, врученной ей Папой Римским Иоанном Павлом Вторым в 1998 году. Она была удостоена долгой личной беседы с главой католической церкви, который, впрочем, и сам был не лишён поэтического дара, хорошо знал русскую поэзию и писал стихи до конца дней своих. Уж не окатоличился ли Александр Исаевич, подумалось мне? И вот сейчас, в веницианских краях, пробуя познать Италию через стихи Ольги Седаковой, я прихожу к выводу, что никакой Италии в её стихах нет, в Венеции открываю для себя ещё одну глубинную почвенную русскую поэтессу. В предисловии к сборнику стихов Ольги Седаковой написал об этом ещё один её любимый учитель Сергей Аверинцев: «Итальянская силлабика уж очень несоизмерима с ходами русского стиха, Данте оставляет слишком мало места для сугубо конкретных сопоставлений его самого с его русскими отображениями…»

Поэт есть тот, кто хочет то. Что всеХотят хотеть. Как белка в колесе,Он крутит свой вообразимый рок.Но слог его, высокий, как порог,Выводит с освещенного крыльцаВ каком-то Заполярье без конца,Где всё стрекочет с острия копьяКузнечиком в траве небытия.И если мы туда скосим глаза,То самый звук случаен, как слеза.

Меня любят упрекать в том, что я привязываю к русскости всё, что замечу яркое и талантливое в литературе вокруг себя. Может, это и так. Вот и Венецию, влюбленный в неё, я готов отнести к древним венедам, предкам славян, а, значит, и нас, русских. Может быть, это наша прародина? Не случайно же византийского в ней больше, чем католического.

Но поэтессу Ольгу Седакову я упорно относил к окатоличенным, европеизированным русским поэтам, косо смотрящим на наши русские литературные традиции. И в Венецию сборник её стихов «Путешествие волхвов» взял, чтобы с её помощью окунуться в Италию. Открыть Италию её поэзия не помогла. Я узнал, что именно в Венеции, в том же университете Ка Фоскари, где я рассказывал студентам-славистам о современной русской литературе, на одной из конференций она встретилась с Иосифом Бродским, чему и посвятила стихи «Памяти поэта».

Как лоно лагуны,Звук, запах и видЗагробные струныСестер ПиеридВбирают, вникаяВ молчанье певцаУ края Изгнанья.За краем конца.Так мертвый уносит.Захлопнув свой том.Ту позднюю осеньС названьем «при нём».Ту башню, ту арку,Тот дивный проём,Ту площадь Сан-Марко,Где шли мы втроём…

Но и в этих стихах важна не Венеция, важно общение с русским поэтом. Впрочем, и такие стихи для неё не самые характерные. Гораздо чаще Ольга Седакова обращается в глубь русской истории и русского духа, сближаясь с народными поэтами, певшими свои причитания и плачи. Она ищет своего рода утешение. «Болящий дух врачует песнопенье…» Иногда она просто становится духовным поэтом. Она с нежностью и легким сердцем пишет, к примеру, легенду о Сергии Радонежском, тем самым выходя на ещё одно скрытое сближение с путем моей жизни. Именно в любимом мной Радонеже, где я часто жил летом, была похоронена на сельском кладбище моя маленькая дочурка. Памятник Сергию Радонежскому работы моего друга Славы Клыкова стоит перед входом на это кладбище. А вокруг поэтическое смирение, дар нежной мысли поэтов.