Поколение одиночек

Не пугало, не шутУже. Не месмерическая кукла.Теперь ты – дух, и видишь всё, как дух.В ужасном восстановленном величьеТеперь молись, властитель, за народ…

И очень верно подмечая: «оплачем всё, что мы хороним с ним». Такие политические неожиданные для неё самой строчки всегда возникали у Седаковой вместе с происходящими в стране событиями. Уходить от мира совсем в никуда она ни тогда, ни сейчас не хотела. И в запасе у неё всегда была не столько даже книга, сколько природа. Миф о книжной поэтессе Ольге Седаковой возник от незнания, да, есть и шесть языков, есть и тонкие научные работы, есть и влюбленность в древнее слово. Но и древнее слово она воспринимала скорее, как часть живой природы. И у нее в стихах «двигались церковные деревья вдоль неба, как ненынешние реки… /никто не знает берега другого. Никто не вынет драгоценный образ из этой неизвестной колыбели…» Слово становится лесом, звук стиха сливается со звуком реки. Но она хочет, «чтоб Господь поверил – ничего не остаётся в ненавистном сердце, в пустом уме…» Гораздо предпочтительнее чем связь со «скаредными» землянами, у неё связь с природой, с фольклором, а значит, и с самим народом в его бытийных и религиозных формах жизни.

Непонятные дети, и холод, и пряжа,Конский след и неведомый снегГоворили: у вас мы не знаем, у нас жеВосемнадцатый, кажется, век.И сейчас я подумать робею.Как посмотрит глазами пещерТридесятое царство, странаБерендея И несчастье, несчастье без мер…Это огненной птицы с узорами раяБесконечное слово: молчи!В рот какой же воды набирая,Мы молчим, как урод на печи?

Если, как считает Ольга Седакова, поступок – это шаг по вертикали, то вся её творческая жизнь – сплошная вертикаль. А там, в горних высотах и воздух разрежен, и спутников трудно найти. Так поэтесса сама обрекла себя на одинокое восхождение к вершинам поэзии. Хотя, казалось бы, больше, чем она, мало кто размышлял о поколении послевоенных лет рождения, о поколении её погибшего друга Лёни Губанова и её питерских друзей Виктора Кривулина и других, но и в ряду смогистов или питерского андеграунда ей самой места как бы и не нашлось.

Для одних она была чересчур христиански настроена, чересчур смиренна и кротка, бунтарям и запойным молодцам от Константина Кузьминского до Венедикта Ерофеева, да и тому же Леониду Губанову трудно было выносить её долгое присутствие, разной жизнью они жили. Их сближала скорее «инакость» по отношению к официальной культуре, нежели поэтика, эстетика, этика; сближала жажда уцелеть в глухом безвременьи, протянувшемся от конца «оттепели» до начала «гласности». В стихотворении «На смерть Леонида Губанова» Ольга Седакова писала:

Самый неразумный вслушивался в это —С колокольчиком вдали.Потому что, Лёня, дар поэтаТак отраден для земли.Кто среди сокровищ тяжких, страстныхЛарчик восхищенья выбрал наугад?Кто ещё похвалит мир прекрасный.Где нас топят, как котят?

Для других она была чересчур максималистски настроена по отношению к официальной литературе, ибо кроме «другой поэзии» не хотела знать никакой иной, временами впадала в полное безумное отрицание всего и вся:

Погляди, как народ умирает,И согласен во сне, и умрет.Как он кнут по себе выбирает,Над собой надругавшийся сброд.Только шёпот, и шёпот, и шёпот,Как песок по доске гробовой.Только скверный и слышанный шёпот.Только шёпот и вой нанятой…