Поколение одиночек

Итак, не оставалось никого.Ни прошлого наставника монахов,Учителя мужающей земли.Ни будущего, перед кем мы сложимТяжелые дела свои и скажем:Мы сами не осмелимся, но тыПроси за нас. Душа похожа наШирокий круг глядящих на событье:Оно идет, оно ещё в слезах…И тот, кого уже не оставалось.Кто был ненастье, хвойный лес.И вздрагивающий, и ждущий воздух,Кто был глубокий искренний амбарТаинственного северного хлеба —Спокойно опустился на колениПеред поклоном и остался виденИздалека, и всюду, и внутри.

Абсолютно неожиданно для себя я окунулся в Древнюю православную Русь. И это было для меня несомненным открытием. Впрочем, чтобы убедиться, надо просто прочитать её лучшие стихи. Ритм их, тональность, образность и музыкальное звучание скорее идут от давней народной поэзии и духовных православных стихов.

Над просохшими крышамиИ среди луговой худобыВ ожиданье неслышимойОбъявляющей счастье трубыВсё колеблется, маетсяИ готово на юг, на восток,Очумев от невнятицы:То хлопок, то свисток, то щелчок.Но уж – древняя ящеркаС золотым светоглазом во лбу —Выползает мать-мачеха,Освещая судьбу:Погляди, поле глыбами, скрепамиСмотрит вверх, словно внизИ крестьянскими требамиВдруг себя узнаёт. Объявись!..

Вот так и узнаёт себя древними крестьянскими требами русская поэтесса, знаток античности и приверженец мировой культуры.

Так узнавал себя когда-то и Велимир Хлебников, погружаясь в глубины славянской мифологии и славянского языка. Пожалуй, Хлебников первым противопоставил русский национальный авангард – авангарду европейскому, космополитическому, безкорневому. Его демонстративный протест против приезда в Москву лидера итальянского футуризма Маринетти как бы подчеркивал иную языковую и мифологическую основу русского авангарда. Это был как бы авангард глазами скифской бабы. Таким он остаётся и в стихах Ольги Седаковой.

Но и ты, и ты, с кем жизнь могла быЖить и в леторасли земной,Поглядев хотя б глазами скифской бабы,Но пожалуйста, пройди со мной!Что нам злоба дня и что нам злоба ночи?Этот мир, как череп, смотрит:Никуда, в упор.Бабочкою, Велимир, или корочеМы расцвечивали сор.

С одной стороны, казалось бы, вся её поэзия посвящена форме, она и сама много пишет о «желании формы», но сама же и не желает уподоблять свой стих какой-то безделушке или изысканному эксперименту. Для неё и сегодня культура – это культ, культ милосердия, культ почтения к униженным, культ человеческого братства, культ духа, наконец. «В искусстве есть ещё радость… Вот эти моменты ликования и радости для меня говорят даже больше, говорят о тайной вере искусства. Мир в искусстве предстаёт… как некое воспоминание о рае… Воспоминание о первозданной красоте – один из важнейших даров поэзии». Над её формой всегда господствует сопротивление неприемлемой для неё формы жизни, неприемлемому официозу любого толка. Всю свою молодость поэтесса провела в поэтическом сопротивлении, уходя куда угодно – в книги, в природу, в люди, в западный мир. Она боролась со злом по своему. Она при всей своей неотмирности и погружении в слово, всегда чутко чувствовала зло и сопротивлялась злу. Как писал Сергей Аверинцев: «Скажем, зло вчерашнего дня (на часах истории – только что минувшей минуты) было для нашего сенсорного ощущения таким, что оно делало тональность „Элегии, переходящей в реквием“ или „нелирического отступления“ вполне адекватным ответом. То время, вопреки внешней очевидности, было патетичным, и даже весьма. Потаенные. Раздающиеся только во внутреннем пространстве звуки тогда очень легко переходили на forte…» Не случайно, и сама поэтесса, казалось бы, противостоя тому режиму, легко переходила на неожиданное для неё самой forte, по сути, создавая блестящий поэтический некролог Брежневу после его смерти: