Поколение одиночек

Не случайно одно из её религиозных стихотворений перевели на итальянский и включили в сборник поэзии для литургического употребления. Выбрав для Рождества именно стихотворение Ольги Седаковой, которое поют на старые распевы.

Ты гори, невидимое пламя. Ничего мне другого не надо.Всё другое у меня отнимут. Не отнимут, так добром попросят.Не попросят, так сама я брошу. Потому что скучно и страшно.Как звезда, глядящая на ясли или в чаще малая сторожка, На цепях почерневших качаясь.Ты гори, невидимое пламя…Ты гори, передавай известье Спасителю небесному, Богу.Что Его на земле ещё помнят, не все ещё забыли.

Этой начальной строчкой стихотворения русской поэтессы «Ты гори, невидимое пламя» назвали весь сборник поэзии. Я не думаю, что подобные строчки приводят ныне в восторг яростных разрушителей традиционной поэзии. Скорее, они могут оказаться близкими, к примеру, прозаику Владимиру Крупину или поэту Николаю Лисовскому. Когда-то былые сотоварищи по «второй культуре», по «другой поэзии» оказались ныне далеко-далече в своих попытках выдать за поэзию пародийно-эпатажные, а то и вовсе богомерзкие строчки. Сама же поэтесса, скорее, как я уже писал, идёт путем Николая Заболоцкого к «целомудренной бездне стиха».

Вот это простодушное и смиренное целомудрие стиха делает поэзию Ольги Седаковой по-своему уникальным явлением в современной русской поэзии.

Обогрей, Господь, Твоих любимых.Больных, сирот, погорельцев,Сделай за того, кто не может.Всё, что ему велели.И умершим, Господи, умершимПусть грехи их вспыхнут, как солома,Сгорят и следа не оставятНи в могиле, ни в высоком небе…

В её богословские и церковно-славянские труды я влезать не рискую. С блестящим полемистом и эссеистом, автором очерков, эссе и воспоминаний: «О погибшем литературном поколении. Памяти Лёни Губанова», «Другая поэзия», «Кончина Бродского», «Воспоминания о Венедикте Ерофееве», «Героика эстетизма», «Похвала поэзии» я во многом согласен, что-то вызывает отторжение, но об этом как-нибудь в другой раз.

Мне кажется, поэзия Ольги Седаковой отстоит от её же публицистики, а в чём-то и опровергает её. Так почти всегда бывает с крупными художниками. С каким-то остаточным атавизмом времен «другой поэзии» она до сих пор в публицистике своей недолюбливает слова «почва», «почвенничество», хотя самым корневым в её же поэзии является слово «земля». Пожалуй, без этого слова не обходится ни одно из лучших её стихотворений.

Похвалим нашу землю, похвалим луну на воде.То, что ни с Кеми со всеми, что нигде и везде —Величиной с око ласточки, с крошку сухого хлебаС лестницу на крыльях бабочки, с лестницу, кинутую с неба.Не только беда и жалость – сердцу моему узда.Но то, что улыбалась чудесная вода…И то, что есть награда, что есть преграда для зла.Что, как садовник у сада, – у земли хвала.

В стихотворении «Земля», она, по сути молится за землю, впадает в своеобразный пантеизм, ибо земля как бы была и будет всегда, «земля есть», а люди «все мы были».

Может быть, умереть, – это встать наконец на колени?И я, которая буду землей, на землю гляжу в изумленье.

Какое же ещё «почвенничество» нужно Ольге Седаковой, если это преклонение перед землей, почвой, водой, лесом у неё всегда первично. Потом уже идут мысли и философия. Вокруг земли. Разве это не атавизм: почвенник всеми своими статьями, отрицающий не какие-то проявления эпатажа, экстремизма (хотя бы и почвенного), а само почвенничество, то есть саму землю, без понимания и принимания которой нет и поэзии Седаковой.