Политический дневник

В последнее время я несколько раз побывал в разных гау. Сначала в Нойштадте, так как фюрер поручил мне сказать поминальную речь об умершем гауляйтере Бюркеле[1170]. В лице Б[юркеля] Движение понесло тяжелую утрату: крепкий, внутренне добросердечный и верный человек. Он вместе с Дорио[1171] выступал за подлинную национальную революцию против Петена[1172] и на последней конференции рейхсляйтеров и гауляйтеров еще раз изложил эти идеи. Но события пошли иным путем, есть ли здесь тяжкие упущения с нашей стороны, я не готов решать. Сторонникам мобилизации [французов] против Англии пришлось бы в любом случае убедиться, что их старый офицерский корпус участия в этом бы не принял. Ему было бы трудно воевать с англичанами, в итоге эти офицеры направили бы свое оружие против нас. Три войны против Германии нельзя просто так выбросить из головы. Но в любом случае, вероятно, была бы возможна небольшая [французская] армия для задействования на Востоке. В итоге все ограничилось лишь мелкими подразделениями.

В полдень в Нойштадте завыли сирены. С высоты командного пункта мы наблюдали бомбардировку аэродрома в Н[ойштадте] на расстоянии в три километра: зажигательные бомбы, вызванный ими пожар, большие облака дыма. Вечером я выступил и надеюсь, что отдал последнюю честь нашему соратнику Б[юркелю]. – Оттуда через Гейдельберг в Мюнхен. Остановка в Аугсбурге: днем был сильнейший авианалет, железнодорожного сообщения нет. В автомобиле гауляйтера к полуночи добираемся. Нимфенбургерштрассе – нагромождение обломков и проводов. Соседние улицы тоже разрушены. Объездными дорогами доехали до гостиницы. – Мюнхен: растерзан в клочья, всё, что выделяло М[юнхен], уничтожено, покалечено. Тоже картина нынешнего европейского безумия. – Беседа со Шварцем, который благодаря своему хорошему инстинкту оценивает тенденции в руководстве партии так же, как я.

В Берлине длительные противоборства с бюрократией нашей раздутой партийной канцелярии. Эти сменяющие друг друга референты, которые немногому выучились и не имеют желания учиться, но тем сильнее настаивают на своих «полномочиях». Тенденция: [дать] мне «естественно» все возможности, но отказать в аппарате, т. е. лишить меня того инструмента, который, собственно, и обеспечивает работу. Мои недвусмысленные слова заставили господ все же не перегибать палку, однако [их] устремления ясны. Созидательную деятельность у нас теперь следует воспринимать как претензию. Готовясь к своей речи о Ницше, я сказал своим сотрудникам: траченые молью филистеры, когда – то доводившие Н[ицше] до отчаяния, и поныне здесь и никак не маскируются: в том числе руководители ведомств НСДАП. Я добавил в концовку речи соответствующие замечания.

14–го в Хильдесхайме. Пока полностью цел, непривычно красивый вид. 15–го в нац[иональном] театре в Веймаре собрание памяти Н[ицше]. Когда мне в шестнадцать лет дали «Заратустру»[1173] Н[ицше], я отверг его как чуждый и чересчур театральный. Это надолго испортило мое отношение к Н[ицше], и он не сыграл никакой роли в моем становлении. Лишь позже я оценил его и понял необходимость его одиночества. Когда я сегодня гляжу на политическое лавирование Кохов и Борманов, я испытываю примерно то, что должен был испытывать Н[ицше]. В окружении фюрера не хватало серьезности, а этот бахвал [Кох] не имел понятия об огромном восточном пространстве и не хотел даже представлять себе его проблемы. Отсутствие последовательного политического ведения войны на Востоке сегодня видят и те, кто не слишком интересовался, как работает ходовой механизм. Так как я все еще не имею возможности сделать устный доклад фюреру, я переслал ему письменное изложение моей позиции и определенные предложения.

Почти все восточные территории потеряны. Аппарат Восточного мин[истерства] будет вскоре сокращаться, отделы будут закрываться. Остается еще политическое руководство пятью миллионами представителей народов Востока. – Ревель, старая родина, сгорел, как прежде и Нарва. Литцман рассказал: когда он уезжал, то слышал, как взрывали важные в военном отношении фабрики, вокруг – море пламени. Все символы личных воспоминаний юности рушатся. – Так разрушены Аахен, Кёльн и т. д. Испытания приняли невиданный масштаб. Но наша стойкость остается достойной удивления. 16.10. я говорил перед 800 офицерами в Ордруфе[1174]. О европейском смысле войны. Глубокая благодарность офицеров, отправляющихся на фронт.

Михендорф, 26.10.[19]44