Понятие политического

«Де Местр с особенным пристрастием рассуждает о суверенитете, который у него главным образом означает решение. Ценность и значение государства состоит в том, что оно дает решение; значение и ценность Церкви — в том, что она является последним не подлежащим обжалованию решением. Непогрешимость для него есть сущность не подлежащего обжалованию решения, и безошибочность порядка духовной [иерархии] однородна с суверенитетом государственного порядка; оба слова — безошибочность и суверенитет — являются „parfaitement synonymes“. Каждый суверенитет действует так, как если бы он был безошибочен, а каждое правление — абсолютно — тезис, который дословно мог бы повторить анархист, пусть и с совсем иными намерениями. Самая ясная антитеза, какая только встречается во всей истории политической идеи, заключается в этом тезисе».[741] Однако для анархиста хорош всегда народ, а плох — магистрат. Для де Местра всякое правление хорошо уже одним тем, что оно есть. Но оправдание правления состоит не в том, чтобы приравнять его существование к благу самому по себе. Правление есть источник решения. Шмитт утверждает, будто, по де Местру, содержание решения менее важно, чем сам факт решения. Получается, что решение важнее всего, а поскольку именно фактический характер решения есть суть правления, то правление не может быть скверным или дурным, оно может быть более или менее внятным решением. Таким образом, де Местр, по словам Шмитта, говорит о необходимости решать в решающий момент. Но когда и для кого наступает решающий момент? Определение суверенитета, которое дает Шмитт, не оставляет никаких сомнений на этот счет. Решение о введении чрезвычайного положения демонстрирует, кто (тот, кто принял решение и смог его осуществить), когда (в момент принятия решения) и почему (потому что наступил решающий момент), как полновластный суверен, определяет норму, отменяя ее своим решением. Но таков ли замысел де Местра? Присмотримся к первоисточнику!

Де Местр знаменит, наряду с прочим, критикой Руссо, и рассуждение Руссо о том, что сувереном является народ, де Местр опровергает следующим образом: подобно тому, как ни один индивид не может командовать сам собою, то есть ограничивать сам себя, так и народ не может быть сувереном над самим собой, как не может быть сына без отца. Разумеется, продолжает он, существуют свободные, добровольные ассоциации людей, согласных с определенными правилами. Но принудительной силы эти регуляции не имеют. Поэтому нельзя расширить понятие ассоциации до понятия подлинной демократии: то, что принимается добровольно, что исполняется добровольно, не может быть законом.[742] Суверенитет (и при том всякий, не только монархический), говорит де Местр, примечательным образом соглашаясь в этом пункте с Руссо, является всегда единым, нерушимым и абсолютным.[743] Притом люди рождены для монархии, она столь естественна для них, что ее нередко путают с суверенитетом как таковым.[744] Монархия — это «централизованная аристократия», аристократическое правление — это такое, при котором место на троне остается вакантным. Богатство и происхождение всегда дают основание управлять, при любых формах правления.[745] Но монархия среди них — наилучшая. В пользу этого де Местр приводит много доводов, мы процитируем лишь один из них. «При правлении нескольких [т. е. аристократическом правлении без монархии и тем более при республиканском правлении. — А. Ф.] суверенитет вообще не является ЕДИНСТВОМ, и, хотя части, его образующие, составляют теоретическое ЕДИНСТВО, они отнюдь не производят то же самое впечатление на дух. Человеческое воображение не постигает это целое, которое есть лишь метафизическое существо; напротив, оно находит удовлетворение в отделении каждой [новой] единицы от общего единства, и подданный испытывает меньше уважения к суверенитету, отдельные части которого стоят над ним недостаточно высоко. Отсюда вытекает, что при такого рода правлении суверенитет не имеет той же самой интенсивности, а, следовательно, и той же самой моральной силы [что при монархии. — А. Ф.]».[746] Подлинный характер европейской монархии, «записанный в сердцах подданных», состоит, однако, не только в том, что суверенитет монарха нерушим и абсолютен, но и в том, что он непосредственно не вмешивается в управление, он даже не имеет права приговаривать к смертной казни. Все это дело магистратов, а между сувереном и подданными встроена целая система посредствующих звеньев, корпораций и ассамблей, позволяющих наладить коммуникацию между сувереном и подданными в обоих направлениях.[747] Де Местр не предлагает такого политического устройства, в котором индивид напрямую зависит от всесокрушающей воли центральной власти. Тотальное подчинение индивидов суверену — это идея именно Руссо, только суверен у него — весь народ, и подчинение совершается не потому, что нечто внешнее принуждает индивида, но, по идее, потому, что он опознает коллективную волю как свою собственную.