Понятие политического

В «Размышлениях о Франции» де Местр также говорит о монархическом суверенитете. Права народа, утверждает он, могут быть отчасти получены за счет уступок суверена, но права суверена и аристократии, по меньшей мере, главные права, не имеют ни автора, ни даты создания,[748] всем писанным законам и декларациям всегда предшествует нечто неписанное, и никакая ассамблея свободно собравшихся людей не конституирует народ.[749] Об основании государства и его законов де Местр говорит, что «законодатель подобен Создателю; он не работает постоянно; он творит и затем отдыхает».[750] Законодатель, однако, вынужден вмешаться, если что-то в законах портится, и чем больше в его законодательстве сугубо человеческого, тем чаще он вынужден вмешиваться. Лишь отсюда де Местр переходит к критике послереволюционного французского законодательного процесса с его огромной и все нараставшей интенсивностью в создании все новых законов. Нет Законодателя, говорит де Местр, вот отчего столько законов, все короли Франции не создали их такое множество, как три Национальных Ассамблеи, а принятие трех Конституций за пять лет — это и вообще нечто невообразимое. Отсюда выводится и возможность контрреволюции: Бог отдыхает, он не вмешивается, но люди заблуждаются, когда полагают, будто достигают того, чего намеревались достигнуть. Та подлинная, неписанная конституция, выражающая суть предусмотренного Богом устройства их совместной жизни, поменять которую невозможно, определит и легкость возвращения французов к христианству и монархии, которое будет пассивно и благожелательно принято большинством. А вот чего действительно нельзя делать, так это медлить; задерживать напрашивающееся изменение куда хуже, чем совершить контрреволюцию,[751] ибо нынешнее состояние чревато гражданской войной.[752] Именно потому, что монархия естественна, ее возвращение не будет болезненным, а контрреволюция будет не противореволюцией, а противоположностью революции.[753] Творчество законов — это показатель человеческого несовершенства. Действия людей вопреки божественным установлениям ведут лишь к тому, что они, сами того не сознавая, ускоряют собственное падение и торжество подлинных законов. Эти законы суть как законы их совместной жизни, так и те, что определяют их склонность к христианству. Радикальное решение, согласно де Местру, оправдано тем, что Франции грозит гражданская война. Но вряд ли можно охарактеризовать эти рассуждения как сугубый децизионизм в смысле Шмитта: решение, о котором говорит де Местр, назрело, нерешительность хуже контрреволюции не в силу достоинств решения как такового, а в силу того, что решение соответствует порядку вещей. Вот почему интерпретация де Местра, предложенная Шмиттом, кажется несколько натянутой. Шмитт представляет его односторонне,[754] не приводит достаточно цитат, которые должны были бы подтвердить его точку зрения, и, так сказать, впитывает в де Местра исключительно децизионистскую позицию.[755]

Пожалуй, более основательной выглядит его трактовка Доносо Кортеса. В завершающих главах «Опыта о католицизме, либерализме и социализме» Доносо говорит о недостаточности рассмотрения католицизма как системы догматов, подобно другим философским системам, только более совершенной. Необходима активность, необходимы действия, которые совершает человек, способный делать свободный выбор между добром и злом. Необходимы «гигантские усилия», чтобы испорченный, падший человек мог свободно возвыситься до решения божественных задач. Конечно, и тут для Шмитта важнее тот ужас, который охватывает Доносо при мысли о человеческом несовершенстве,[756] чем его же рассуждения о мощи веры и католической церкви: «Доносо с его радикальной духовностью всегда видит только теологию противника. Он ни в коем случае не „теологизирует“; никаких многозначных, мистических комбинаций и аналогий, никаких туманных пророчеств; в письмах об актуальных вопросах политики — тщательное, часто жестокое отсутствие иллюзий и никаких приступов донкихотства; в систематических ходах мысли — попытка достичь краткости стиля хорошей догматической теологии. Поэтому его интуиция в духовных вопросах зачастую ошеломительна. Примерами этого является определение буржуазии как „скэа сИБсибёога“ и вывод о том, что ее религия — это свобода слова и печати».[757]

Собственно, в том и состоит в это время основной замысел Шмитта: искать теологию противника, как и теологию союзника, то есть, в терминах более знакомых его позднейшим читателям, теологию как врага, так и друга. Искать теологию — значит определить понятия эпохи, прежде всего, политические и юридические, как секуляризованные теологические понятия.