Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

Не успокаивай себя, Юля. Какие у тебя обстоятельства? Почему ты не там, с ними? Потому что без них проще. Ты толстая, потому что ешь зефир на ночь. Ты куришь, потому что не пытаешься бросить. Ты ищешь легкой жизни, но не находишь в ней счастья. Потому что счастье, Юля, не в ней, а в них. Тех, кто засыпает без тебя. Тех, на кого ты смотришь с фотографии в трюмо.

Юлино материнство такое же, как ее помидоры и маникюр. Притянутое за уши. Отрекламированное Юлей как качественное, а на самом деле нет. Есть можно, но невкусно. Лучше, чем обгрызенные ногти, но хуже, чем хороший маникюр.

– Я отдам, – говорит Юля и машет мне рукой с хорошим маникюром.

– Юля, можешь не отдавать. Но когда опять случится жопа, не звони мне, ладно? У меня для тебя больше нет ничего.

Юля пожимает плечами, и я, уходя, чувствую, как ее взгляд прожигает мне спину. Получилось грубовато, но зато больше она не позвонит. Потому что мама, Юля, – это когда в твоей прихожей притаились детские сандалики…

Саша

Мы с детьми покормили уток и спешим по делам. По узкой заснеженной тропинке я качу коляску с дочкой, сын скачет рядом вприпрыжку. Впереди идет мужчина с дочкой, он нас не видит. Ведет дочку за ручку, очень трепетно. Но в другой руке у него бутылка пива.

Я такое очень не люблю, вскипаю. С ребенком и алкоголем? Ну как не стыдно, папаша.

Мужчина выкинул бутылку в урну, идет дальше и… подбирает пустую бутылку, оставленную кем-то. И кидает ее в следующую урну. А вот бумажка скомканная, фантик, упаковка от сырка… Он все подбирает и кидает мусор в урну.

Меня затопило раскаянием и восхищением. Все не так, как мне показалось сразу. Он не пьет при дочке, наоборот, он показывает ей пример уникального в наше время неравнодушия и гражданской ответственности. Я сокращаю между нами дистанцию, практически подслушиваю его разговор с дочкой.

Он говорит девочке о том, что птичкам нечего есть зимой, и дома они обязательно сделают скворечник из пакета молока.

Дочка слушает внимательно, высоко задирая голову в смешном капюшоне. Дочке годика три-четыре.

Они поднимаются по лесенке на мостик, мы идем следом и тоже поднимаемся. Мужчина слышит стук колес моей коляски о ступеньки, оборачивается, торопливо спускается, чтобы помочь мне управиться с подъемом.

– Да ну что вы, – смущаюсь я. – Мне привычно таскать коляску.

– А мне привычно помочь девушке, – говорит он.

Он мне нравится. В обычном, человеческом смысле.

– Мы за вами давно следим, – признаюсь я, когда лестница остается позади.

– Ой, – пугается мужчина. – И что же мы такого сделали?

– Вы чудесные. Вы санитары города. Это невероятно трогательно.

– А, вы про мусор? Так мне несложно.

– Так всем несложно, а делают это единицы.

– Только не надо из этого делать подвиг. Это норма.

– Когда все так будут думать, профессия дворника изживет сама себя, – вздыхаю я.

Мужчина улыбается. Поправляет дочке шапочку и очки.

– Как вас зовут? – спрашиваю я, любуясь этой парочкой.

– Саша.

– Саша, я писатель. Я хочу о вас написать.

– А что написать? Вы же про меня ничего не знаете…

– Ох, Саша, поверьте, я знаю о вас достаточно. Вы чудесный папа, хороший человек, достойный мужчина. А еще вы настоящий.

– Ну, скажете тоже, – смущается Саша.

Он скромный.

– Вы даете мне разрешение на публикацию? – спрашиваю я.

– Даю. Спасибо, Ольга, – говорит он.

Его дочка машет нам рукой, мы все машем в ответ, и они уходят в другую сторону. Я смотрю им вслед. Думаю о том, что от общения с некоторыми людьми становится очень тепло в любой мороз. И что я не говорила ему своего имени…

Саша, спасибо тебе, что ты есть и что ты такой. Побольше бы таких Саш.

Севочка

Севочка – начинающий мужчина.

Ему пять лет, он живет в соседнем доме, обещает на мне жениться, когда вырастет, и у него есть игрушечный пистолет. Когда у твоего ухажера есть оружие, желания спорить с его решениями не возникает.

Севочка всегда рад меня видеть. Может, потому что я угощаю его конфетами и «Киндерами». А может, правда влюблен. Он за мной ухаживает. Например, однажды он нес мою сумку. Не пакет с продуктами, а любимую темно-синюю сумку-портфель. Сумка была тяжелая, а Севочка – маленький, и сумка глухо царапала основанием по асфальту. Этот звук царапал мне сердце. Но отобрать сумку значило задеть Севочку недоверием. Я позволила ему донести сумку до подъезда, сказала, что он настоящий джентльмен, и угостила шоколадной конфетой.

Севочку не смущает наличие штампа у меня в паспорте и наличие мужа дяди Миши у меня в семье. Наверное, он считает, что за 10–15 лет все сто раз может измениться. А может, он ничего не считает, а просто любит конфеты, и я у него ассоциируюсь с шоколадом. Кто знает, может, годы пролетят, а Севочкина любовь не угаснет, и ни моя старческая дряблость, ни вероятные морщины не омрачат в его глазах мой шоколадный образ, и Севочка останется верным своему первому чувству.

Получается, что Севочка – мой запасной аэродром. А что? Примадонне, значит, можно, а мне нет?