Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

Но я спокойна. Потому что не количество денег является ступенькой ко внутренней гармонии, а лишь свобода от них. Нет, я не хиппи и не призываю жить без денег. Я про то, что люди вокруг меня выясняют, сколько им надо денег для счастья. Какая сумма станет входной точкой в душевный дзен, сто, двести, миллион?

Мне хочется крикнуть сразу всем: для счастья не надо денег. Не существует суммы, которая может вас осчастливить, если вы не в ладу с собой.

Перенастройте внутренний компас, он не должен указывать на кошелек, он должен указать вам путь к себе самому. Если вы вынуждены мыть полы, то мойте их не ради зарплаты, а чтобы было чисто: это же две совсем разные мотивации. Первая – про зависимость. Вторая – про свободу. Моя свобода пахнет скумбрией и немножко ананасом. Спасибо тебе, мама, за этот урок.

Я тут продавала пакет новых детских вещей. Совсем новых, брендовых, с бирками. И молокоотсос. Новый. И люльку. И шезлонг. И конверт теплый. Хотела продать вещи пакетом какой-то будущей маме. Примерная их стоимость – тысяч 30, но я написала в объявлении десять.

И вот неделю я высылала всем вопрошающим фотки, отвечала на вопросы, тратила время и раздражалась. Думала: зачем я это делаю? Несколько раз хотела написать любой женщине из интересующихся: да заберите уже бесплатно, только скорее, а то эти сомнительные деньги столько усилий, столько времени сожрали. Этот пресловутый кефир с хлебом…

Сейчас я после встречи приехала к дому, и, не найдя места для парковки, проехала в соседний двор. Там на площадке сидела глубоко беременная женщина, вытянув ноги.

Я парковалась практически напротив нее и заметила, что она морщится. Подошла и спросила:

– У вас все хорошо? А то видно, что не совсем…

– Да нет, спасибо, я в порядке, – улыбнулась женщина. – Просто присела передохнуть.

Я уже хотела уйти, но… Заметила ее пальтишко, которое не сходится на животе, и сапоги со стоптанным каблуком. И почему-то, повинуясь порыву, уточнила:

– А вам не нужны детские вещи? У меня от дочки остались.

– Ой. – Женщина стала пунцовая. – Очень нужны. Очень. Мужа сократили. Сейчас ищет экстренно новую работу… очень переживаю.

– А вы далеко живете?

– Вон в том доме через мост.

– Отлично. Пойдемте тогда в гости. За обновками…

– Да вы что? Серьезно? Вы понимаете, я сижу сейчас на скамейке и думаю, как мы будем, что мы будем, на что жить? Мне же рожать через месяц. Я не смогу работать сначала. А муж такой… скромный. Не умеет себя отстоять. А тех копеек, что сейчас есть, еле-еле на еду… И я думаю, Боженька, ну что же делать? И тут вы!

– Считайте, что я к вам от Боженьки, – смеюсь я.

– Я так и думаю, – торопливо и восторженно говорит девушка. – Бог дал ребенка, Бог дал и на ребенка.

…Полчаса назад Оксана и ее муж Витя разгрузили мою машину, забитую дарами для младенчика.

– Можно вас обнять? – спросила Оксана чуть не плача. – Вы наш ангел-хранитель. Что мы вам должны?

– Вы мне должны родить здорового ребенка, – говорю я на прощание и машу рукой.

Фотографироваться мы не стали. Оксана боится сглаза и плохо выглядеть на фото из-за отеков. Мы обнимаемся и договариваемся погулять с детьми семьями через пару месяцев. Катюниной подружке уже должен будет месяц исполниться.

Я снова еду домой и снова паркуюсь далеко от подъезда. Выхожу из машины, с наслаждением ловлю свежий воздух.

Мне ужасно хорошо на душе, тепло и спокойно. Я бы сказала, гармонично. Если бы я умела петь, я бы пела. Как же здорово пахнет весна! Чем же это… Погодите… Сейчас… А, скумбрией! Горячего копчения. И немножко ананасом.

Сложный год

Ровно год назад в этот день бушевала ужасная гроза. Грохотало так, что было больно ушам. Небо, разорванное раскатами грома, набухло черной масляной обидой, ныл упрямый ветер, хмурый дождь штриховал картинку за окном.

Мы с дочкой лежали в инфекционной больнице. У нее был гнойный менингит.

Мы лежали в отдельной палате. Еду в нее передавали через окошко, как в тюрьме. Это и была немножко тюрьма, только заключенные не совершали преступлений.

Нас любили медсестры. Ну как нас – Катюшу. Они всегда улыбались, когда ставили капельницы, и иногда приносили ей фрукты лично от себя. Вытирали грушу о больничный халат, протягивали дочке.

Катюня брала грушу двумя ладошками и вгрызалась в мякоть.

– Да ты моя радость, – смеялись медсестры и подмигивали мне.

Вечерами мы с ними пили чай в ординаторской. С них чай, с меня вафли и шоколад. Только тсс.

Кризис миновал. Дочка, два дня не приходившая в себя, наконец ожила. Стала есть больничную еду: суп и макароны.

Я была оглушена пережитым страхом, воспринимала внешнюю жизнь как источник опасности. Меня устраивало окошечко в качестве связи с внешним миром. Там, в нем, живут менингит и другие страшные болезни. А тут, в палате, – суп и макароны. Безопасно.