Портнихи Освенцима. Правдивая история женщин, которые шили, чтобы выжить

Гуня еще была подростком, когда проделала долгий путь из Кежмарока в Чехословакии до Лейпцига в восточной Германии. Экспресс из Праги мчался среди упорядоченных пейзажей аккуратных городов и тщательно огороженных полей. После Татр этот пейзаж казался таким плоским…

Гуня моментально освоилась в Лейпциге. Ей нравилась атмосфера роскошных театров и оперетт, соблазны больших книжных, показы мод в процветающих бутиках. Она сбросила свои провинциальные наряды и наслаждалась ролью городской девчонки в компании юных друзей.

Дела Гуни процветали, и со временем она открыла собственный бизнес – салон в одной из комнат отцовской квартиры. Когда отец возвращался из небольшой синагоги неподалеку, он подавал клиенткам, ожидающим встречи, очень сладкий лимонный чай. Он всегда сначала сам пробовал чай. А клиентки знали, что при встрече с ним не надо здороваться за руку, потому что он был глубоко религиозным евреем{27}.

Количество клиентов Гуни росло благодаря «сарафанному радио» – все рассказывали друзьям про ее невероятный талант. Она могла пролистать журналы – такие как «Вог», «Мир элегантности», «Дама» – и создать собственные модели. Она рисовала на бумаге от руки, безо всяких инструкций. Когда ее сестра Дора приехала в Лейпциг, она помогала Гуне на последнем этапе работы, то есть с кромкой и сжатием. По задумке, Гуня должна была обучить Дору своему делу, но так и не нашла для этого времени. Дора наслаждалась прекрасной одеждой и восхищалась талантами Гуни – она могла одеть любого, независимо от фигуры.

Гуня создавала одежду, следуя моде. Однако было что-то особенное в каждой сшитой ею вещи. Гуне нравилась независимость, пришедшая с открытием собственного салона. Она расцветала, давая волю воображению в работе над каждым заказом. Ей нравились сложные задачи. И если спустя несколько лет она чувствовала себя измученной шитьем, это было связано с тем, как обращались с ней, но не с ее ремеслом.

Как еврейка из Чехословакии, Гуня сталкивалась с определенными проблемами в Германии. Одной из проблем было привлечение заказчиков. На протяжении пяти лет она обзавелась преданными клиентками – это были богатые жительницы Лейпцига, еврейки и нет, в частности жена верховного судьи. Главная беда была в том, что салон нельзя было рекламировать – у Гуни не было визы, по которой она имела бы право легально работать в Германии. После 1936 года Гуня решила, что пора что-то менять. Она нехотя оставила салон в квартире отца и стала работать у клиентов на дому. Она не только зарабатывала себе на жизнь, но и помогала родным в Кежмароке, высылая им деньги.

В Лейпциге Гуня влюбилась в Натана Фолькмана – красивого, серьезного, образованного и уверенного в себе юношу. Она познакомилась с этой семьей, когда его сестры заказали у нее траурные одежды – на смерть родителей. Натан тоже влюбился в Гуню, но пожениться они не могли. Он был поляком, она – еврейкой. Зарегистрировать такой брак в нацистской бюрократии не представлялось возможным. В какой-то момент Гуня настолько во всем разочаровалась, что уехала обратно в Кежмарок. Но в провинциальном городке ей было душно, и Гуня стала думать, какая легальная лазейка поможет ей вернуться в Германию.

Очевидным ответом был брак по расчету. Брат ее невестки Якоб Винклер согласился помочь в этом деле, и они с Гуней объявили о помолвке. Решение, конечно, было не идеальным, но оно обеспечило Гуне Einreise – временное разрешение на проживание в Германии – и новый чешский паспорт. Она вернулась в Лейпциг. После четырех лет помолвки она вышла за Натана и стала Гуней Фолькман.

Швейное дело на некоторое время отошло на второй план, Гуня брала небольшое количество заказов просто так, для лишних денег. В основном она просто наслаждалась собственным счастьем.

В перспективе заметить знаки надвигающейся беды было легко: неодобрение женской моды, которое было частью более широкой политики по формированию общественного мнения, контролю за индустрией моды, лишению собственности евреев.

Между двумя войнами в Германии случился короткий, но примечательный взрыв эмансипации, выразившийся в моде, феминизме, художественной свободе. Однако сокрушительные экономические трудности стерли блеск свободы самовыражения времен Веймарской республики. Гитлеровская Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП) предлагала свои альтернативы массовой безработице, страшной инфляции и кризису национальной идентификации. Новый нацистский режим 1930-х годов утверждал, что парижский шик и голливудский вамп унизительны для немецких женщин. Им рекомендовали отбросить высокие каблуки и надеть ботинки, загорать, работая под солнцем, а не наносить бледную пудру.