Портрет матери

Столько раз я обдумывала, как она могла выжить, что мои предположения стали уверенностью. Я уже не сомневаюсь, что так все и обстоит на самом деле.

Где-то очень далеко готовится это невероятное воз­вращение. В школе и во дворе я могу почти без затруд­нения сказать:

— Мама попала в Освенцим. А может, в Майданек. Туда многих увезли из Минска. Теперь возвращаются.

Концлагерь представлялся мне длинным-длинным са­раем с дверями, забитыми крест-накрест досками. Око­ло дверей стоит часовой и никого не выпускает. Сидеть в сарае темно и страшно. Есть почти не дают. Но все-таки это не гестапо?

Однажды утром, когда я не пошла в школу из-за ан­гины, почтальон принес нам «Огонек». Все «взрослые» книги и журналы мы получали обычно из рук отца. Он говорил, на что обратить внимание, и объяснял не­которые непонятные вещи. Он почему-то тревожился, когда мы брали книги без его совета. Мне было это не­понятно. Что может быть плохого в книге?

«Огонек» я открыла с предвкушением узнать, какое бывает в кино перед началом сеанса. Еще шумно и неуютно, кругом озабоченные лица и дует из двери. Но через минуту все это кончится, исчезнет и тебя захватит неве­домая замечательная жизнь.

И вдруг к глазам моим рванулась фотография. На всю страницу журнала зияла открытая яма. В ней были люди. Они лежали с неудобно подогнутыми рукавами, отвернув, как один, лица к земле, - и непоправимая догадка тяжело подступила к горлу. Так много людей, и так мало они занимают места среди этих черных комьев земли…

Быстрей перевернуть страницу и листать, листать дальше, чтобы не было этой ямы. Нет, лучше запрятать журнал и больше никогда его не брать в руки!

Но забыть о той странице было уже невозможно. О чем там написано? И что это за люди? Пока не вер­нулся отец с работы, я должна все узнать.

Собравшись с духом, я открыла и прочла:

«Мир должен знать, помнить это».

Узкие черные буквы заголовка навсегда врезались в память. Они приказывали смотреть.

Это был концлагерь. Во рву лежали убитые, а на­верху, на самом краешке ямы, стояли женщины и при­жавшийся между ними ребенок. Лиц нельзя было рас­смотреть, но было видно, что женщины раздеты и стоят над черной пропастью в одних рубашечках. Позы у них такие, как будто это дома перед сном нечаянно распах­нулось окно на улицу и порыв холодного воздуха заста­вил их немного сжаться и обхватить себя руками под грудью. Совсем просто стоят люди и смотрят прямо перед собой, словно и нет внизу никакой ямы.

Да ведь это они на фашистов смотрят, как те подни­мают свои автоматы! Это перед ними они стоят, не по­казывая своего страха, и никто, даже ребенок, не па­дает на колени!

Рядом с этой фотографией — другая, поменьше. На черной земляной насыпи белые пятна рубашек. Ни­кого больше нет наверху. Всех убили.

В подписи было сказано, что эти фотографии нашли у пленного фашиста.

За миг до залпа те женщины — они, наверное, на­деялись, они должны были надеяться: не может так все кончиться, не может быть, их спасут... Почему никто не спас?!

СКАЗКА И БЫЛЬ

Весной сорок второго года насту­пил в детском доме такой день, когда мы сели за пустой стол. Директор Ольга Алек­сандровна обвела нас пересчитывающим взглядом, и сама осторожно поставила тарелки, по одной на десятерых. В тарелках не было ничего, кроме хлеба. Старательно разложен­ные кусочки едва прикрывали дно.

— Каждый может взять по одному, не больше. «Иначе не хватит», — сказала Ольга Александровна со строгим лицом.

От молока и мяса мы давно отвыкли, но толстых черных ломтей брали, сколько хоте­ли, к тыквенной каше, к чаю. Никто еще не знал, что значит «не хватит хлеба».

Кто-то уронил свой кусок на пол и взял второй. Запасливый Ромка на всякий случай незаметно сунул две порции себе под рубаху.

Когда разлили по кружкам чай, Петя Пе­тушков заплакал от обиды. Ему нечем было заедать пустую и очень горячую воду.

С того дня хлеб стали приносить с кухни в белой наволочке и обносили с ней каждого за столом по очереди — тебе, тебе, тебе, прямо в руки. Обыкновенный черный хлеб быстро превратился в самое лакомое блюдо. Принимая от воспитательницы все более тон­чавший кусочек, мы забывали друг о друге, обо всем на свете.

Сначала старательно рассматривали, какая корочка, крупные или мелкие дырочки в мя­коти. Нюхали, незаметно прижимали к лицу, прикидывали, откуда начать, чтобы подольше хватило.

Потом одними губами отщипывали крохот­ную крошечку и держали ее во рту, не жуя, пока не растает, оставив блаженную сла­дость. Крошка за крошкой, вбирая ноздрями хлебный дух, запивая им, чтобы было сыт­нее. И все-таки слишком быстро добирались до плотной вязкой полоски у самого края мякиша. Здесь делалась передышка.