Портрет матери

Да, так легче, без этих постоянных сравнений и огля­док на прошлое, без мучительных разговоров с теми, кого нет. Может, я бы научилась наконец беззаботно веселиться и поверила, что на свете нет ничего, над чем нельзя было бы посмеяться умному человеку? И мне навсегда перестал бы сниться сон без начала и конца...

Но куда все это денется — то, что я забуду? Живу­щее в памяти не имеет на земле другого места, оно ис­чезнет вообще, и нигде не останется больше давно про­шедшего дня 13 августа 1943 года и худенькой светло­глазой женщины с двумя мальчиками на телеге, громы­хающей мимо фашистских постов. Исчезнут бесследно имена замученных, голоса непокоренных. И отсидевший свое полицай перестанет опасаться прошлого и станет открыто попирать старость партизанской матери. Мо­жет, даже все предатели перестанут бояться своих пре­дательств. А те, кто выстоял, перестанут гордиться этим. Все смешается — ложь и правда, совесть челове­ческая станет пустым звуком...

Вот что будет, если я забуду. Мой сын забудет. Ес­ли забудут другие.

Мама хотела, чтобы мы знали, как ее убили и кто предал врагу.

Мы знаем.

Вера Антоновна передала ее последние слова, ее за­вещание нам — жить за себя и за нее, исполнить про­стые надежды, рожденные вместе с нами.

Если бы кисти и краски были по­слушны мне, я написала бы на портрете мате­ри жизнь во всей ее ликующей красе. Не надо суровых канонов — пусть царит зеленое ле­то, падает снег с зимних елей, и цветет чере­муха в овраге у реки. А ноги утопают в луго­вой траве, и плеч касаются косы золотой ивы. Я вижу молодое солнце на губах и глаза, полные мудрости. В ее лице встречаются два­дцатилетняя юность и не прожитая ею осень, живут разом лица всех моих спасительниц. И сказочный орел летит над морем, и огнен­ный георгин вечно рдеет под окном дере­венской хаты, и дети играют на крыльце.

Прекрасный бессмертный мир. Она отдала его нам и пребудет вечно в каждой капле ро­сы, осыпавшей зеленые листья.