После 1945. Латентность как источник настоящего

«Не было ничего святого» в этом мире; «ни веры в будущее», ни веры, основанной на законах истории. Но в то же время было некое желание просто дать вещам случаться, и это позволение им просто случаться иногда могло приводить к счастливому исходу. Иногда протагонисты Пастернака ощущают себя так, словно их несет сила, которую им сложно идентифицировать, но которая напоминает им «то пробуждение», что проходило в первые дни революции. Ощущение такое, будто ты «пигмей перед чудовищной махиной будущего»: ни гарантий, ни прозрений, ни просто надежды, сколь угодно смутной.

Только минимальные требования и возможности, на расстоянии вытянутой руки. Привыкшие к требованиям гораздо большего масштаба, идеологически отяжеленным по обоим концам политического спектра, и Бертольт Брехт, и Карл Шмитт нападали на Готфрида Бенна, который в своих послевоенных стихах сосредоточился на кратких мгновениях контакта с материальным миром – мгновениях наполненности, избегающих всеобщей пустоты и дезориентации. И с коммунистической, и с фашистской точки зрения поэзии Бенна, казалось, не хватает глубины и смысла. Шмитт описал его как человека, «татуирующего нигилистические ужасы на своей добропорядочной пиетистской коже. Вот как он делает себя неузнаваемым. Его метод производства эффекта – это хаотическое перечисление высокомодернистских, исторических, медицинских, научных и бытовых словесных всплесков»[113]. По оценке Брехта, Бенн был «одержим смертью». В собственном же стихотворении Брехт представлял, как пролетарии будут с иронией реагировать на стихотворения Бенна: «с выражением / драгоценней, чем улыбка Моны Лизы»[114]. В некотором смысле шмиттовская характеристика лирических сочинений Бенна (какой бы странно-двусмысленной она ни казалась) вполне правильна. Потому что то, что они создают, и правда состоит из «всплесков», чья единственная ценность – в их контакте с материальным и физическим миром:

Все, что осталось, – мимолетно.Невралгия по утрам,Галлюцинации по вечерам:И то и другое – на фоне выпивки и сигарет.Запертые гены,Замороженные хромосомы,Остатки потной кучиПосле буги-вуги,Когда возвращаешься домой и вешаешь брюки[115].(Перевод К. Голубович)

Бенн написал эти строки в 1955 году, когда ему было шестьдесят девять лет, – за несколько месяцев до смерти. Лучшее, что можно извлечь из жизни, всегда будет мимолетным, переходным, поверхностным. Но поскольку оно поверхностно, оно сможет по крайней мере повлиять на наши тела и зацепить наше внимание. Это эфемерное качество никоим образом не сводится к таким слегка экзотичным (для старика) ситуациям, как, скажем, танцевать буги-вуги. Напротив, Бенн точно так же воскрешает традиционное качество жизни и обетование нижне-среднего класса, чья клаустрофобичная замкнутость дарит ему некоторое тепло:

Послушай, вот таким и будет он –последний выход твой, последний вечер:«Юноны» пачка, пиво /три/ и речи,нахватанные «Шпигелем» в ООН.Один за столиком; спиной прирос,мерзляк злосчастный, к трубам отопленья.Вокруг тебя – людские испаренья,чета супругов и треклятый пес.И это всё. Ни дома, ни холма,чтоб взор тонул на солнечных просторах.Ты жил всегда в довольно тесных шорах –был отчий дом таков, и жизнь сама[116].

Существование состоит из мимолетных всплесков физического мира внутри пространства нашего уединенного заточения. (Таких, например, как та освежающая боль в легких после первой утренней затяжки сигареты). Нет сомнения и в более глубоких, достоверных и научных озарениях, рассыпанных по сочинениям Бенна, который был одновременно поэтом и практикующим дерматологом:

– «наука как таковая» –Когда я слышу такое по радио,Мне хочется громко кричать.Есть ли какая-то вообще наука, котораяне «как таковая»?‹…›И потом все время эти педагогические фразы,Идущие от затяжного мужского сидения,которые Восток называет своими ВысшимиЦенностями,Как я уже сказал, мне больше по душе эскапады[117].(Перевод К. Голубович)