Последний штурм

Во время сухого сезона, который продолжается здесь с марта по август, дивизия была готова в любое время сняться с занимаемой позиции и вылететь в нужном направлении. Но ее так и не бросили на большие дела. Она участвовала лишь в мелких карательных налетах. И в этой обстановке, естественно, стало притупляться ощущение опасности. Каждый день солдат видели, кажется, бессмысленно бродящих с корзинами за плечами местных жителей в экзотических нарядных одеждах, добывающих коренья, какие-то плоды и траву: «Все это, оказывается, идет у них в пищу, — поражались американцы. — Да, впрочем, что с них взять, с этих полудикарей?» Сначала экзотических собирателей охотно фотографировали, но потом это наскучило. Родные, полюбовавшись цветными кодаковскими снимками дикарей, писали тревожные письма: «Это же как наши индейцы, и как вы там не боитесь жить рядом с ними? Загоните-ка вы их, ребята, поглубже в резервации, чтобы они не портили вам настроение».

Все чаще офицеры, да и солдаты, совершали поездки в Хюэ. Этот город с Цитаделью и Запретным императорским городом под влиянием размещенного в нем американского гарнизона терял прежнюю чопорность. Американским парням нужны были увеселительные заведения с барами и девочками, и спрос родил предложения: из усвоившего американский образ жизни Сайгона приехали с деньгами и девочками оборотистые предприниматели и создали все, что, по их мнению, необходимо американскому солдату, чтобы чувствовать себя как дома.

Командир одной из бригад дивизии подполковник Артур Бритт встретил в Хюэ своего школьного приятеля. Встретил при совершенно неожиданных обстоятельствах. Солдаты его бригады, отпущенные провести уик-энд в Хюэ, влипли в неприятную историю. Выпив лишнего, трое из них, бесцельно шатавшиеся но главной улице, выходя из увеселительного заведения, увидели молодую красивую вьетнамку, проезжавшую мимо них на велосипеде. Здоровяк Билл вдруг рванулся с тротуара, остановил велосипед и как пушинку поднял девушку на руки. Велосипед упал на дорогу, продолжая мелькать спицами вращающегося переднего колеса. Из сумки, висевшей на руле, разлетелись книги и тетради: девушка была студенткой.

— Во, ребята, какой сладкий тропический фрукт я сорвал для вас, — хохотал верзила, увертываясь от легких ударов ошеломленной девушки. — Посмотрите, хватит нам ее на троих, а?

Пьяные приятели оценивающе ощупали девушку, зажав ей рот ладонью, чтобы не визжала:

— Попробовать можно. Не хватит, найдем еще одну.

— Я тоже так думаю, — согласился верзила Билл, направляясь в скверик, срывая легкую одежду с девушки.

Девушка вцепилась зубами в руку насильника, и он, взвыв как зверь, разжал ей рот. Истошный, нечеловеческий крик огласил улицу. Патруль из двух солдат под командованием лейтенанта, находившийся неподалеку, бросился на этот крик и застал потрясшую их сцену: распластанная на траве, придерживаемая за руки и ноги двумя пьяными солдатами, лишившаяся сознания девушка и верзила, готовящийся совершить насилие. Лейтенант, не раздумывая, нанес верзиле удар в челюсть. Солдаты патрульной команды взяли на прицел и его дружков, которые отпустили девушку. Она поднялась с земли, безумно посмотрела вокруг себя и, не обращая внимания на наготу, медленно пошла из сквера.

— Звери! — в сердцах произнес лейтенант. — Дикие звери. Таких надо убивать, как бешеных собак.

Верзила Билл очухался, сел, все еще крутя головой.

— Штаны надень, подонок! — приказал ему лейтенант.

Билл поднялся, надел штаны и вдруг сделал мощный выпад в сторону лейтенанта. Но тот был начеку и увернулся, а Билл плашмя грохнулся на землю. Он не успел и сообразить, как наручники захлопнулись на заведенных за спину руках. Его приятели, сразу протрезвев, пытались бежать, но патруль задержал их. Всех троих доставили в комендатуру.

Майор Алекс Ли, которому доложили о случившемся, пришел посмотреть на арестованных. Брезгливо поморщившись, он приказал отвести их в камеру, допросить и завтра передать дело в трибунал.

— Это за что же в трибунал, майор? — нагло задал вопрос Билл. — За какую-то вьетнамскую пигалицу? Тогда вашему трибуналу больше делать будет нечего, — он был еще пьян. Повернувшись к лейтенанту, он с ненавистью и злостью прошипел: — А тебя, черномазый, и твоих дружков я постараюсь подкараулить в укромном местечке.

— В карцер! — сердито приказал майор. — Не обращайте внимания, лейтенант, — сказал он офицеру, — это уже не человек, а зверь.

— Я понимаю, майор, вашу неловкость. Но вы тоже не обращайте внимание. Мы, негры, привыкли к этому давно, это ведь только продолжение того, что мы испытываем у себя дома.

Майор действительно был потрясен и преступлением, о котором поведал лейтенант, и грязной выходкой солдата.

— Том, — назвал он лейтенанта по имени, — если можешь, прими мои извинения.

— Вы не должны брать чужие грехи на свою душу, господин майор, вы тут ни при чем. И как бы ни была благородна ваша душа, она не спасет нас от оскорблений: сегодня здесь, завтра — в другом городе, а через год — у себя на родине. Благодарю вас, господин майор.