Постижение Петербурга. В чем смысл и предназначение Северной столицы

22 июня — несмотря на то что это траурный день очередной годовщины начала Великой Отечественной войны — в Кировском театре состоялось торжественное заседание сессии Ленсовета. И тут снова неожиданность: в президиуме нет Хрущёва, и орден Ленина городу вручает третьестепенный партфункционер! На самом деле Хрущёву тогда было не до поздравлений и вручения орденов. Как раз в тот день в Кремле начался восьмидневный пленум ЦК, который в конце концов разгромил «антипартийную группу» Молотова-Кагановича-Маленкова и ««примкнувшего к ним Шепилова».

Хрущёв появился в Ленинграде только 7 июля. И тут уж, конечно, торжества были продолжены. На Дворцовую площадь собрали 700 тысяч горожан и устроили митинг, на котором Никита Сергеевич в присущей ему раскованной манере произнёс цветистую речь. По случаю прибытия первого секретаря ЦК, счастливо уцелевшего в борьбе со своими врагами, город опять украсили яркими транспарантами и флагами, а заодно повторили и салют с фейерверком.

Удивительные несообразности в организации юбилея ленинградцы обсуждали широко, но в узком кругу — на кухнях, в цеховых курилках, на трамвайных остановках… Однако в общем и целом народ, не избалованный большими празднествами, был доволен. К тому же некоторые подарки к городскому юбилею оказались по-настоящему хороши. Так, именно в тот год на площади Искусств, перед Русским музеем, открыли памятник Пушкину (скульптор Михаил Аникушин), а заодно возродили две старые петербургские традиции — каждый день ровно в полдень стрелять из пушки с крыши Нарышкина бастиона Петропавловской крепости и по праздникам зажигать огонь на вершине Ростральных колонн.

Тем не менее, во второй половине 1940-х мирная жизнь понемногу налаживалась. Почти все фронтовики сменили старые гимнастёрки и шинели на цивильную одежду. В городе восстанавливали разрушенные дома и даже строили новые. За счёт приезжих быстрыми темпами росло население города. Но бывшие блокадники продолжали жить там, где почти 900 дней и ночей сражались за себя и за своих близких. Большинству из них так и не суждено было выйти из этих блокадных комнат-окопов до самой смерти.

* * *

При всех своих очевидных различиях обе блокады — петроградская и ленинградская — имели немало общего. И та, и другая явились порождением тоталитаризма. И та и другая безжалостно поделили всё городское население на тех, кто обречён умереть мучительной голодной смертью, на тех, кому дозволено уцелеть, и на номенклатурную элиту, которая продолжала жить почти так же комфортно, как в мирное время. Наконец, и та, и другая блокада опустошили город, оставив в нём примерно одинаковое число жителей — всего немногим более полумиллиона человек.

Совпадали подчас даже, казалось бы, малозначительные детали. Так, оба большевистских наместника больше всего заботились не о городе и его жителях, а о своей дальнейшей карьере и, не испытывая ни малейших угрызений совести, даже в самые голодные для города месяцы продолжали питаться по-лукулловски и оставались непомерно тучными. В блокадном Петрограде разжиревшего Григория Зиновьева презрительно звали «ромовой бабкой», а в блокадном Ленинграде боязливо рассказывали, что Андрею Жданову самолётами доставляют с Большой земли персики и на заднем дворе Смольного пасётся его персональная корова.