Потерянное одиночество

– Я не коммунист, понимаешь? – выслушивала я в сто тридцатый раз, он надирался каждый день вот уже две недели. – На мой взгляд, то, что красные толкают про равенство и братство – блеф и брехня. Мы все разные, мы не можем быть равны, мы не можем жить в одинаковых домах, получать одинаковую зарплату… Это ужасно, когда у всех всё одинаковое и все равны! Братство… Пф! Братство!!! Да я наслушался на проповедях про братство. Ложь! Каин убил Авеля. Брата своего… Да. Ты знаешь, в какой войне погибла четверть человечества, а?

На этой фразе я четко осознала, что лишилась своего источника, своего мужчины – мое терпение лопнуло. Я молча встала и пошла прочь.

– Пати! Пати!!! И ты тоже… шлюшка.

Меня очень задело это оскорбление.

– Шлюшка? А ты кто? Ты – никто. Не-ет, ты хуже, чем никто. Ты пьяница! И тебе сюда больше хода нет!

– Выведите и посадите его в такси, – скомандовала я охране.

Я сидела в своем кабинете и кисла от досады, теперь нужно искать кого-то нового, а я к этому засранцу успела привязаться. Он был очень мил… раньше, но теперь я буду вспоминать лишь его пьяную самодовольную рожу. У-у… Нет, чтоб оставить его на две недели раньше, бросить, когда бросили все, так нет, надо ж поддержать свой источник в трудную минуту. Доподдерживалась так, что тошнит при воспоминании о нем.

От размышлений меня оторвал телефонный звонок.

– Пати?

– Да, кто это? – я не узнала голос и гадала, кто же так фамильярничает.

– Седрик.

Я чуть не ляпнула: «Какой Седрик?» – да вовремя вспомнила о своей неблагоприобретенной собственности.

– Что ты хочешь? – осторожно спросила я.

– Надо встретиться. Можно я приеду?

Все равно ночь пропадала, так почему бы и нет, раз Седрик чего-то хочет, значит, не оставит меня в покое. Прошло лет пять или шесть после нашей последней встречи…

– Хорошо, приезжай.

Через час охрана завела Седрика ко мне в кабинет. Он немного изменился за эти годы, стал выглядеть старше, теперь ему можно было дать и сорок, благородная седина на висках, но фигура прежняя – невысокого роста, крепкий сгусток мышц без намека на обрюзглость или жир. Серо-зеленые глаза, темно-русые волосы, ямочка на подбородке и аура альфа-самца – самочки всех мастей сходили от него с ума. «А я не самочка, я filius numinis», грустно подумалось мне. Он замялся в дверях, по закону он должен меня поприветствовать, став хотя бы на одно колено, но гордость…

– Проходи, садись, – и я указала на кресло напротив стола. Не нужны мне его унижение и вымученные почести.

Он склонил голову и на доли секунды поклонился, коснувшись одним коленом пола, после прошел и сел. Наши маневры можно было считать подписанием «договора о дружбе и сотрудничестве». Я отказалась от роли господина, а он со своей стороны все же признал, что подчиняется мне. Он сел и поднял на меня расфокусированный взгляд. Я тут же закрылась щитами, такая реакция на vis-взгляд у меня уже автоматическая.

– У тебя появилось vis-зрение? – спросила я.

Он чуть замялся.

– Да… Метка что-то изменила в рацио-центре, и я начал видеть, еще тогда, когда мы с тобой маскировали… Ты не спрашивала, – на всякий случай добавил он.

– Что ж я рада, что у нас теперь такой вот… безупречный глава Совета, – хотела сказать «полноценный», да решила поберечь его чувства. – Зачем ты пришел? – перешла я к делу.

Он подобрался. «Видно, разговор будет не из легких», – мелькнула у меня мысль.

– Пати, ты знаешь, что я, Саббиа,[11] Отамнел[12] – черно-зеленые, Форесталь[13] и Ауэ[14] – лишь условно белые, если выражаться точно, то они зеленые. Пасьон[15] и Эдалтери[16] – черно-красные.

– Я знаю цвета самых сильных членов Совета, – сказала я.

– Да, самых сильных, остальные – шушера. Это я к тому, что ты единственная по-настоящему белая среди нас.

– И что?

Тут он все же не выдержал, встал и заходил от стенки к стенке. Меня подобная нервозность всегда спокойного и выдержанного Седрика слегка напугала.

– Понимаешь… Мы всегда мало интересовались мертвяками. Поскольку они не лезли в наши дела, не перебегали дорогу – мы не лезли в их. Они четко следили за молодыми и слабыми, кормили их по-тихому, не оставляли следов, не высовывались и не подставляли под удар ни себя, ни нас.

– И?

– И нам всегда было все равно, кто у них там главный.

Я попыталась припомнить, кто ж у вампов сейчас за старшего, и не смогла. Мертвяки любили грызться между собой за власть, при этом ухитрялись не убивать поверженного князя, а каким то образом превращать его в союзника, ну или раба, не знаю.

– И? – я не блистала разнообразием вопросов.

– И… С того времени, как я здесь, власть переходила от Генриха к Франсу и обратно раз пять… Все привыкли к ним двоим…

– И? – я уже начала терять терпение.

– А теперь Генрих убит, развеян пеплом на утренней заре.

– Франс? – с неверием спросила я.

– Нет, конечно. Его зовут Абшойлих.

Моих скудных познаний в немецком все же хватило, чтобы перевести это милое прозвище – гнусный и мерзкий. Та-а-ак… Что-то мне все это совсем не нравится.

– И? – настороженно спросила я.