Повесть о Зое и Шуре

Долгие вечера мы проводили все вместе, вокруг стола или возле печки, где жарко и весело трещал огонь. Хорошие это были вечера! Надо сказать, что и эти часы мы не могли целиком отдавать детям: у меня, а особенно у Анатолия Петровича, оставалось на вечер еще много дел. И слово "работа" рано стало понятным для наших ребят:

- Мама работает... Папа работает...

Это значит: полная тишина, которую нельзя нарушить ни вопросом, ни ссорой, ни стуком и беготней. Иногда дети забирались под стол и тихо играли там - их часами не было слышно. Как когда-то в Соловьянке, за окном завывала метель, свистела в ветвях густой сосны, росшей у самого дома, уныло и жалобно пело что-то в трубе... Но в Соловьянке я была одна, а тут рядом сидел Анатолий Петрович, сосредоточенно склонившись над книгой или проверяя ученические тетради, тихонько копошились и шептались Зоя и Шура, и нам было хорошо и тепло всем вместе.

Много лет спустя, уже став школьниками, мои ребята любили вспоминать эти вечера в далеком сибирском селе. Правда, Шура в пору нашей жизни в Шиткине был слишком мал - ему было всего четыре с половиной года, - и воспоминания его сливались во что-то смутное, хотя и приятное. Но в Зоиной памяти эти вечера запечатлелись отчетливо и ярко.

Покончив с делами или отложив их на время, когда дети уснут, я подсаживалась поближе к огню - тут-то и начинался "настоящий" вечер.

- Расскажи что-нибудь, - просили ребята.

- Что же рассказывать? Все сказки вы знаете наизусть.

- Все равно, расскажи!

И начиналось: петушок - золотой гребешок, колобок, серый волк и Иван-царевич, сестрица Аленушка и братец Иванушка, Хаврошечка и Кузьма Скоробогатый - кто только не побывал у лас в гостях в эти долгие зимние вечера! Но самой любимой, самой желанной всегда была сказка о Василисе Прекрасной.

- В некотором царстве, в некотором государстве... - начинала я чуть ли не в сотый раз, а Зоя и Шура смотрели на меня так, словно слышали эту историю впервые.

Иногда и Анатолий Петрович отрывался от работы и вступал в разговор, и его рассказы дети слушали с особенным интересом. Чаще всего это бывало неожиданно. Иной раз ребята, кажется, вовсе забудут о нас, старших: сидят в уголке и тихонько толкуют о чем-то своем - и вдруг Анатолий Петрович прислушается, отодвинет книги, подойдет к печке, усядется на низкой скамеечке, Шуру возьмет на одно колено, Зою - на другое и скажет не спеша:

- А я вот что вспомнил на этот счет...

И сразу лица у ребят станут счастливые, любопытные и нетерпеливые: что-то расскажет отец?

Помню один такой случай. Ребята много слышали разговоров о том, что весной река разольется. В этих местах полая вода не шутит: смывает дома, уносит скотину, затопляет на несколько дней целые деревни. Нам, новичкам, немало рассказывали о грозных здешних наводнениях.

- Что мы тогда будем делать? - спросил как-то Шура Зою, наслушавшись таких рассказов.

- Уйдем из дому. Сядем в лодку и поплывем. Или убежим в горы.

Помолчали.

- Вода придет, все затопит, - поеживаясь, словно от холода, сказала Зоя. - Шур, ты боишься?

- А ты?

- Я нет.

- Ну и я нет.

Шура встал, неторопливо прошелся по комнате, подражая отцу, и уже совсем воинственно добавил:

- Пускай вода приходит! Я не боюсь. Я ничего не боюсь!

И тут Анатолий Петрович промолвил обычное: "А я вот что вспомнил на этот счет..." - и рассказал такую историю.

- Сидели на кусте воробьи и спорили: кто из зверей самый страшный?

"Всех страшнее рыжий кот", - сказал бесхвостый воробей. Прошлой осенью его кот чуть было не зацапал - еле успел воробей увернуться, а хвоста все-таки лишился.

"Мальчишки хуже, - сказал другой воробей, - гнезда разоряют, из рогаток стреляют..."

"От мальчишек улететь можно, - заспорил третий воробей, - а вот от коршуна никуда не спрячешься. Он всех страшнее!"

И тут совсем молоденький, желторотый воробышек чирикнул (Анатолий Петрович заговорил тонким голосом):

"А я ничего не боюсь! И кот мне нипочем, и мальчишки, и коршуны! Я сам их всех съем!"

И пока он так чирикал, над кустом пролетела какая-то большая птица и громко крикнула. Воробьи помертвели от страха: кто стремглав улетел, кто спрятался под листом, а храбрый воробышек крылышки опустил и не помня себя побежал по траве. Тут большая птица как щелкнет клювом, как кинется на воробышка, а он, бедный, из последних сил рванулся и нырнул в хомячью нору. А в норе, свернувшись, спал старый хомяк. Воробышек еще пуще испугался, но решил: "Не я съем, так меня съедят!" - и как подскочит да как клюнет хомяка в нос! "Что такое? - удивился хомяк и открыл один глаз (Анатолий Петрович прищурился, зевнул и продолжал басом). - А, это ты? Голодный, верно? На, поклюй зернышек".

Очень стыдно стало воробышку, и он пожаловался хомяку:

"Черный коршун хотел меня съесть!"

"Ишь разбойник! - сказал хомяк. - Ну-ка, пойдем потолкуем с ним".