Повесть о Зое и Шуре

Иногда, выстроив их по росту, она маршировала с ними и пела песню, которой выучилась в Осиновых Гаях: "Смело, товарищи, в ногу", или другие песни, которые пели в школе. Иногда играла с малышами в снежки, но снисходительно, осторожно, как старшая. Шура за игрой в снежки забывал все на свете: лепил, кидал, увертывался от встречных выстрелов, снова бросался в бой, не давая противникам ни Секунды передышки.

- Шура, - кричала Зоя, - они же маленькие!.. Уходи отсюда! Ты не понимаешь, с ними нельзя так.

Потом она катала малышей на салазках и всегда следила, чтобы каждый был как следует застегнут и укутан, чтобы никому не задувало в уши и снег не набивался в валенки.

А летом, возвращаясь с работы, я раз увидела ее у пруда, окруженную гурьбой детишек. Она сидела, обхватив руками колени, задумчиво глядела на воду и что-то негромко рассказывала. Я подошла ближе.

- ...Солнце высоко, колодец далёко, жар поднимает, пот выступает, услышала я. - Смотрят - стоит козье копытце, полно водицы. Иванушка и говорит: "Сестрица Аленушка, напьюсь я из копытца!" - "Не пей, братец, козленочком станешь"...

Я тихонько отошла, стараясь не хрустнуть веткой, не потревожить детей: они слушали так серьезно, на всех лицах было такое горестное сочувствие непослушному, незадачливому Иванушке, и Зоя так точно и выразительно повторяла печальные интонации бабушки Мавры Михайловны...

Но какова Зоя со сверстниками?

Одно время она ходила в школу с Леной, девочкой из соседнего дома. И вдруг я увидела, что они уходят и возвращаются порознь.

- Ты поссорилась с Леной?

- Нет, не поссорилась. Только я дружить с ней не хочу.

- Отчего же?

- Знаешь, она мне все говорит: "Неси мой портфель". Я иногда носила, а потом раз сказала: "Сама неси, у меня свой есть". Понимаешь, если бы она больная была или слабая, я бы понесла, мне не трудно. А так зачем же?

- Зоя правильно говорит: Ленка - барыня, - скрепил Шура.

- Ну, а с Таней почему перестала дружить?

- Она очень много врет, что ни скажет, потом все окажется неправда. Я ей теперь ни в чем не верю. А как же можно дружить, если не веришь? И потом, она несправедливая. Играем мы в лапту, а она жульничает. И когда считаемся, так подстраивает, чтоб не водить.

- А ты бы ей сказала, что так нехорошо делать.

- Да Зоя ей сколько раз говорила! - вмешивается Шура. - И все ребята говорили, и даже Лидия Николаевна, да разве ей втолкуешь!

Меня беспокоило, не слишком ли Зоя строга к другим, не сторонится ли она детей. Выбрав свободный час, я зашла к Лидии Николаевне.

- Зоя очень прямая, очень честная девочка, - задумчиво сказала, выслушав меня, Лидия Николаевна. - Она всегда напрямик говорит ребятам правду в глаза. Сначала я побаивалась, не восстановит ли она против себя товарищей. Но нет, этого не случилось. Она любит повторять: "Я за справедливость", - и ребята видят, что она и в самом деле отстаивает то, что справедливо... Знаете, - с улыбкой добавила Лидия Николаевна, - на днях меня один мальчик во всеуслышание спросил: "Лидия Николаевна, вот вы говорите, у вас любимчиков нет, а разве вы Зою Космодемьянскую не любите?" Я, признаться, даже опешила немного, а потом спрашиваю его: "Тебе Зоя помогала решать задачи?" - "Помогала", - отвечает. Обращаюсь к другому: "А тебе?" "И мне помогала". - "А тебе? А тебе?" Оказалось, почти для всех Зоя сделала что-нибудь хорошее. "Как же ее не любить?" - спрашиваю. И они все согласились со мной... - Нет, они ее любят... И, знаете, уважают, а это не про всякого скажешь в таком возрасте.

Лидия Николаевна еще помолчала.

- Очень упорная девочка, - снова заговорила она. - Ни за что не отступит от того, что считает правильным. И ребята понимают: она строга со всеми, но и с собой тоже; требовательна к ним, но и к себе. А дружить с нею, конечно, не легко. Вот с Шурой другое дело, - Лидия Николаевна улыбнулась, у того много друзей. Только вот заодно пожалуюсь: не дает проходу девочкам и дразнит и за косы дергает. Вы с ним об этом непременно поговорите.

СЕРГЕЙ МИРОНОВИЧ

В траурной рамке - лицо Кирова. Мысль о смерти несовместима с ним такое оно спокойное, открытое, ясное.

Горе было поистине всеобщим, народным - такое Зоя и Шура видели и переживали впервые. Все это глубоко потрясло их и надолго запомнилось: неиссякаемая человеческая река, медленно и скорбно текущая к Дому Союзов, и слова любви и горя, которые мы слышали по радио, и исполненные горечи газетные листы, и голоса и лица людей, которые могли в эти дни говорить и думать только об одном...

- Мама, - спрашивает Зоя, - а помнишь, в Шиткине убили коммунистов?

И я думаю: ведь она права. Права, что вспомнила Шиткино и гибель семи деревенских коммунистов. Старое ненавидит новое лютой ненавистью. Вражеские силы и тогда сопротивлялись, били из-за угла - и вот сейчас они ударили подло в спину. Ударили по самому дорогому и чистому. Убили человека, которого уважал и любил весь народ.

Ночью я долго лежала с открытыми глазами. Было очень тихо. И вдруг я услышала шлепанье босых ног и шепот:

- Мама, ты не спишь? Можно к тебе?

- Можно, иди.

Зоя примостилась рядом и затихла. Помолчали.