Повести разных лет

— Павел Сергеевич, ваши родственники опять учинили подвох на закупке. Убыток для вас будет простираться до тридцати тысяч рублей ассигнациями, если подвох этот не обезвредить заблаговременно.

Павел Сергеевич встрепенулся.

— Сделай все, что нужно, чтобы обезвредить, — сказал он строго.

— Разумеется, — ответил Василий Иванович, — но сделаю не раньше, чем вы дадите слово, что беспрепятственно отпустите меня в Петербург.

— Требование? Ко мне? Это бунт? — вскричал Павел Сергеевич, скорее изумившись, чем в гневе.

— Я не хочу, — упрямо ответил конторщик, — я совсем не хочу оказаться в столь же глупом, униженном положении, как в прошлый раз, когда я прежде обезвредил подвох, а после с радостною уверенностью в успехе своей просьбы обратился к вам за разрешением на поездку, и вы с легким сердцем мне отказали. Теперь я решил сохранить до поры до времени в своих руках козырь. Вы знаете, что я открыл секрет их нынешнего подвоха, но вам-то секрет этот неизвестен, и никто не поможет вам открыть его, вырвать его у меня, не станете же вы меня пытать. Вам бесполезно даже знать о готовящемся мошенничестве, когда сами вы не можете его предупредить, а могу только я. К суду вы не прибегнете, не желая бесчестить фамилию, а главное — фирму, они отлично знают вашу щепетильность. Короче говоря, Павел Сергеевич, я оказался способным конторщиком, наградите же вы мое усердие…

Василий Иванович задрожал даже, когда произнес последние злые слова.

Павел Сергеевич молча стоял, отвернувшись к окну, спиною к способному своему конторщику.

— Павел Сергеевич, — продолжал тот свое нелегкое объяснение, — вы же знаете… — тут голос его снова дрогнул, — вы знаете, что десять лет тому назад я не осмелился бы выставлять подобные требования и разговаривать с вами таким тоном, но… вы обучили меня деловитости, Павел Сергеевич… Вы вкупе с Шихиным…

Базиль (совсем прежний Базиль) робко (по-прежнему робко) опустил голову. Павел Сергеевич медленно повернулся, лицо его выражало прежнюю брезгливость к меркантильности людских интересов.

— Отпущу на полгода, — задумчиво заговорил Павел Сергеевич, подбирая слова, — паспорта не дам, поедешь на правах беглого, через полгода вытребую по этапу. Свои сбережения передашь мне, поедешь с двадцатью рублями. Отвечай — зачем едешь?

— Это — мое дело, — тихо ответил Базиль.

Челищева передернуло.

— Ступай. Стыдно! Ты стал шантажистом и наглецом.

Базиль поклонился и вышел.

«Вы, благодетель мой, называете это шантажом и наглостью, я называю это житейским опытом, — думал он по пути в свою комнатку. — Полагаю, что с таким благоприобретенным качеством я сделаю теперь себе карьеру».

На прощанье, перед отъездом Базиля, Павел Сергеевич сказал ему:

— Не обольщайся мыслью, что ты вынудил меня уступить тебе. Я уступил с умыслом. Я, как в себе, уверен, что Петербург снова выбьет из тебя дурь.

«Рассказывай! — думал Базиль, улыбаясь. — Просто тридцать тысяч пожалел! Уж раз после сорока лет решил наживать, то после пятидесяти как можно снова начать проживать, бросаться такими тысячами! Рассказывай, меценат!»

Мысли Базиля значительно погрубели с тех пор, как приехал он из Парижа в Россию. Он это чувствовал сам и искренне радовался, видя в этом залог удачи в построении своей нынешней карьеры. Сидя за спиной ямщика, он изыскивал мысленно всевозможные способы. Один способ давно уже казался ему самым надежным и безошибочным. Базиль уповал на него потому еще, что, как и последнее средство, примененное в отношении Павла Сергеевича, этот способ походил на «шантаж»… Тоже в своем роде райское средство!

— Нет, это уж адское средство, — сокрушенно и с убеждением произнес Базиль.

Глава двадцать третья

Базиль прибыл в Петербург в самом конце служебного дня.

— Галерная улица, в дом чиновника Исакия Исакиевича, — приказал Базиль ямщику.

«Нужно сразу быка за рога», — думал он, убеждая себя в неотложности предстоящего делового свидания.

Пришлось еще научить ямщика, как, куда нужно ехать: это ведь деревенский ямщик, а не городской извозчик.

Галерная в этот раз оказалась совсем не тенистой: солнце с запада било прямо вдоль улицы. Солнце слепило Базилю глаза, и он прятался за спину своего ямщика, словно бы опасаясь, что глаза утомятся и не смогут проникнуть в темную душу Исакия Исакиевича.

— Стой! — сказал наконец Базиль.

Бричка остановилась у желтого деревянного домика. Сощурясь, как бы в подражание коварному Шихину, Базиль вылез и постучался в калитку. Отворила ее та же противная, рябая стряпуха, рябая, как говорили, не от оспы, а оттого, что она выводила когда-то угри с лица крепкой водкой. Она всплеснула кургузыми ручками и гаркнула во все горло:

— Матушка-мохнатушка! Никак, Василий Иванович!

У хозяина ее были короткие ноги, у нее неестественно коротки были руки; он семенил при ходьбе ногами, она учащенно размахивала руками.

— Дома? — кратко спросил Базиль.