Повседневная жизнь Дюма и его героев

Все это замечательно, но в политике не ограничиваются такими бесхитростными убеждениями избирателей. Волей-неволей Дюма оказался вынужден плести интриги, например, задабривать парижских священников, сообщая в своем предвыборном циркуляре, что он чуть ли не единственный из французских писателей, кто защищал духовность, провозглашал бессмертие души, восславлял христианскую религию. Даже если помнить о постоянно отстаиваемой писателем идее провиденциальности, нетрудно представить реакцию рядового священника на подобные утверждения из уст автора «Антони» и «Фернанды».

Избиратели хотели ясности. Они не понимали сочетания республиканских убеждений с подчеркнутой лояльностью в отношении Орлеанского дома и называли Дюма «политическим бастардом». Писатель с гордостью подхватил кличку и давал повсюду подробные разъяснения. В своей предвыборной программе он провозгласил отмену всех привилегий, запрет на замену призванного на военную службу другими лицами и оплату по труду. Тоже неплохо, но набрал он всего 261 голос.

Чего еще мог ожидать политик, не встающий однозначно ни на чью сторону, ищущий возможность сочетать веру в Провидение с политической определенностью, толкующий, по сути дела, о том, о чем сам знает лишь понаслышке?

Тем не менее Дюма предпринял еще одну попытку в департаменте Ионна. Однако бургундские виноторговцы отнеслись к чужаку с подозрительностью. Выступление Дюма перед избирателями началось с того, что некий мужчина, стоявший рядом с трибуной, крикнул ему: «Эй, ниггер!» — за что схлопотал увесистую оплеуху. Потом последовали требования объяснить свою лояльность в отношении Орлеанского дома. Дюма вдохновился и заговорил о герцоге Фердинанде, сумев своей эмоциональной речью завоевать внимание слушателей. «Через четверть часа половина зала рыдала, и вместе с ней я сам; через двадцать минут весь зал аплодировал, а в конце вечера я стал не только обладателем трех тысяч голосов, но трех тысяч друзей». Впрочем, для избрания было нужно голосов на порядок больше. При повторных выборах в Ионне в ноябре спустившиеся с высот эмоционального всплеска избиратели отдали Дюма уже только 363 голоса.

В конце концов писатель понял, что победа на выборах ему не суждена. Тогда он задумался о том, кого поддержать своим голосом и своим пером. Несмотря на собственные радикальные выступления на выборах, он счел себя противником монтаньяров и, перебрав всех существующих вождей (одни бежали, другие — в тюрьме), остановил свой выбор на покуда изображавшем республиканца будущем Наполеоне III и его товарищах, заявив следующее: «Анархисты называют их реакционерами. Я называю их людьми порядка».

Что Дюма имел в виду под порядком? Думается, что произнесенное слово так или иначе соотносилось в его представлении с проявлением воли Провидения в Истории. В то время казалось: революция свершилась, Республика установлена, однако это уже не якобинская диктатура, теперь наконец будет создаваться демократическое провиденциальное общество. А впереди были переворот Наполеона III, эмиграция демократически настроенных деятелей культуры, ужесточение принципов повседневной морали. Несмотря на красивые слова, с демократией как-то не получилось…

Дюма больше не лез в депутаты, но свои политические мнения продолжал высказывать и за политическими событиями следил постоянно. Именно в те дни он написал историческое эссе «Жак-простак», этюд, посвященный развитию идеи демократии начиная с X века, когда жители Камбре попытались организовать коммуну. К этой работе мы еще вернемся, говоря о Дюма-историке.

Писатель все более становился историком (а не просто историческим романистом) по мере того, как действительность отвращала его от участия в политике. Еще несколько всплесков (например, участие в борьбе Гарибальди), и Дюма оставляет свои попытки вмешательства в политическую борьбу. Он становится наблюдателем, а результаты наблюдений зачастую излагает в романах. И если судить по выводам, которые делает писатель, то приходится заподозрить, что Дюма все более и более разочаровывается в политике, — ведь многие из тех героев-современников, кого он сделал профессиональными политиками, по сути, интриганы и мошенники.

Чего стоит уважаемый всеми пэр Франции граф де Морсер? («Граф Монте-Кристо»). Фальшивый аристократ, набравший чины и богатство путем многократных предательств, он умеет говорить о себе красивые вещи. Например: «Кто, как я, добыл эполеты на поле брани, не умеет маневрировать на скользком паркете гостиных» (Ч. Ill, III).

Или, после обвинения в предательстве Али-паши, обвинения, о справедливости которого он, естественно, знает лучше других: «Почему мне не дано вместо словесных оправданий пролить свою кровь, чтобы доказать моим собратьям, что я достоин быть в их рядах!» (Ч. V, IX).