Повседневная жизнь Дюма и его героев

Наконец, придя к прогалине, нашли зверя и человека, лежащими один на другом: тигрица была мертва, а граф без чувств. Тигрята же, слишком слабые, чтобы есть мясо, лизали кровь.

Тигрица получила семнадцать ударов кинжалом, а граф только две раны: хищница разорвала ему зубами левую руку, а когтями ободрала грудь» («Полина», VII).

Вот уж, право, охота пуще неволи…

Впрочем, в произведениях Дюма можно найти пример еще большего безрассудства. Приведенная ниже история интересна по двум причинам. Во-первых, это описание охоты взято не из романа, а из путевых заметок, и не связано с раскрытием исключительных качеств какого-либо героя. Во-вторых, дело происходит в России…

В заметках о путешествии в нашу страну Дюма неоднократно возвращается к охотничьей теме. Отдельная глава посвящена охоте на медведя: здесь и случаи из жизни охотников, и отчет о собственном участии в медвежьей травле, и обсуждение распространенного на Руси поверья, что самый опасный медведь — сороковой: «Можно убить тридцать девять, не получив ни одной царапины, но сороковой отомстит за всех остальных» («Путевые впечатления. В России». «Местные истории»).

Однако медвежья охота в диковинку лишь французским читателям Дюма, русским читателям она знакома по многим произведениям классической литературы и разного рода историческим сочинениям. А вот охота на волков — дело другое…

«Вот как осуществляется этот хитроумный замысел — зимой, конечно, когда недостаток пищи делает волков кровожадными.

Три или четыре человека, каждый с двустволкой, садятся на тройку. (…) Сзади повозки веревкой или же для большей надежности цепью привязывается поросенок. Веревка или цепь должна быть длиной метров десять.

Поросенка бережно и заботливо довозят до леса, где рассчитано начать охоту, и высаживают на землю. Кучер отпускает поводья, и лошади бегут, средняя рысью, крайние галопом.

Поросенок, не привыкший к такому аллюру, испускает жалобный визг, который вскоре переходит в стенание. Услышав эти вопли, показывается первый волк и устремляется вдогонку за поросенком, потом два волка, потом три, потом десять, потом пятьдесят волков. Все они дерутся, отталкивая друг друга, стараются достать поросенка, кто когтями, кто зубами.

Бедняга от стенаний переходит к отчаянным воплям. Этот визг будит волков в самых дальних уголках леса. Все серые за три лье в округе сбегаются, и тройку преследует уже целая стая.

Вот тут-то и становится необходимым хороший кучер. Лошади, испытывающие к волкам инстинктивный ужас, шалеют. Та, что бежала рысью, скачет галопом, галопирующие закусывают удила.

Все это время охотники стреляют как попало, не целясь, — но в этом и нет необходимости.

Поросенок визжит, лошади ржут, волки завывают, ружья стреляют. Подобному концерту позавидовал бы и сам Мефистофель на шабаше.

Упряжка, охотники, поросенок, стая волков — не более, чем смерч, вздымающий вокруг себя снег, грозовая туча, которая мечет громы и молнии.

Если кучер не теряет управления лошадьми, как бы они ни несли, — все идет хорошо. Но если управление потеряно, если упряжка зацепилась, если тройка опрокинулась — тогда все кончено. Завтра, послезавтра, через неделю будут найдены обломки коляски, ружейные стволы, скелеты лошадей и наиболее крупные кости охотников и кучера» («В России», «На борту «Коккериля»»).

Как-то сразу вспоминается, что «умом Россию не понять». А Дюма вдобавок приводит жутковатую историю с князем Репниным, который за год до приезда писателя в Россию столкнулся во время охоты с необыкновенно большой стаей волков, попытавшейся взять его сани в окружение, образовав волчий строй в виде полумесяца вокруг мчащейся тройки.

«Стая вытянулась за тройкой огромным полумесяцем, концы которого грозили сомкнуться перед лошадьми. Ее численность возрастала с такой скоростью, что казалось, будто волки являлись из-под земли. (…)

Поросенка давно уже втянули обратно в сани, чтобы его вопли не разжигали азарта голодного зверья.

Огонь продолжался, хотя добрую половину боеприпасов уже израсходовали. Оставалось лишь на пару сотен выстрелов, а волков, преследующих тройку, сбежалось несколько тысяч.

Концы полумесяца неумолимо сближались, угрожая сомкнуться вокруг саней, лошадей и охотников. Если бы хоть одна лошадь упала, все было бы кончено; от испуганных рысаков валил пар, они неслись вперед громадными скачками.

— Что ты думаешь об этом, Иван? — спросил князь у кучера.

— Я думаю, наши дела не больно-то хороши, князь.

— Боишься?

— Черти попробовали крови, и, чем больше вы будете стрелять, тем больше их будет.

— Ну, и что ты предлагаешь?

— Ежели позволите, князь, я отпущу вожжи.

— А ты в лошадях уверен?

— Я отвечаю за них.

— А за нас?