Повседневная жизнь Европы в 1000 году

Рауль, посвятив многие страницы суровому осуждению «прелатов, которые обогащаются постыдным путем», пишет, что именно «охлаждение любви к ближним, умножившаяся склонность к беззаконию в сердцах людей, безраздельно занятых лишь самими собой, привели к необычайному учащению бедствий» как в 1000 году, так и позднее «во всех частях света». Он называет великий голод 1030-1032 годов «мстительным бесплодием». И если попытки людей доброй воли помочь его жертвам приводили к смехотворно незначительным результатам, то это лишь потому, что «еще много оставалось неотмщенных преступлений». Как же не возмутиться тем, что «под сим таинственным бичом божественного мщения» никто или почти никто не признает своих ошибок и не взывает к Господу о помощи! Актуальными стали слова пророка Исайи: «Народ не обратился к тому, кто поразил его». Заметим, что этот вывод абсолютно несовместим с идеей, которую обычно вкладывают в понятие «ужасов тысячного года».

Учитывая такое количество бедствий и призраков, порожденных ими в людском воображении, трудно избавиться от ощущения, что три или четыре поколения, пережившие эпоху 1000 года, были свидетелями вспышки разного рода несчастий. Ни до этого, ни после — по крайней мере вплоть до эпидемии чумы в XIV веке и несчастий Столетней войны[53] — мы не найдем такого числа невзгод и такой степени страха.

Но как бы часто они ни случались, несчастья и пугающие чудесные явления не существовали постоянно. Достаточно перечислить их, чтобы понять это. В течение десятилетий, обрамляющих тысячный год, бывали и относительно благополучные периоды, когда люди вели нормальную повседневную жизнь. В противном случае было бы невозможно написать эту книгу. Начнем же наконец наше описание этой повседневной жизни.    

Глава VI ЯЗЫКИ

Существует немного факторов, которые оказывают на нашу повседневную жизнь такое же влияние, как язык. Без него ни практическая, ни интеллектуальная жизнь была бы невозможна. Если справедливо мнение, что в любую эпоху на географическом пространстве некоторой напряженности можно найти множество различных языков, то это утверждение тем более справедливо для Европы 1000 года и нескольких последующих столетий.

Образование «вульгарных языков»

После того как латинский язык еще в античную эпоху вытеснил разнообразные италийские диалекты, он стал внедряться также в завоеванные Галлию и Испанию. Конечно, это не был язык Цицерона, Тита Ливия и Сенеки[54]. На языке, который мы находим у этих авторов, возможно, народ вообще никогда не разговаривал, в том числе в самой Италии. Разговорный латинский, должно быть, был сильно изменен местными диалектами, почти все из которых, в том числе и в Галлии, принадлежали, как и латынь, к индоевропейской семье языков и не только походили на нее синтаксическими и грамматическими конструкциями, но и, конечно же, имели в своем словаре огромное количество общих корней. Достаточно одного примера: слог «рикс» (rix), на который оканчивается множество галльских имен, например Верцингеторикс, означает то же, что и латинское «rex» — царь.

Мы специально останавливаемся здесь на родственных связях языков наиболее западной части Европы с латинским, даже рискуя при этом несколько отвлечься от непосредственного предмета нашей книги. Французский язык, язык «ос»[55], на котором долгое время говорили на юге Франции, испанский, каталанский, до сих пор остающийся независимым живым языком, португальский — все эти языки, которые, по-видимому, произошли от латинского, относятся к так называемой романской группе. Эти прекрасные национальные языки проходили в своем развитии — с первых веков нашей эры до XI-XII веков — такой этап, на котором они представляли собой всего лишь «вульгарные языки», как их презрительно называли интеллектуалы того времени, относившиеся к ним как к жаргону необразованных людей. Этими языками пользовались практически все, но при этом считалось, что они ведут свое происхождение от латинского языка, задолго до того изуродованного просторечьем деревенщины, неспособной соблюдать правила и четко произносить слова. Это означало бы, что все крестьяне Галлии и Иберии принялись бормотать что-то на латыни только потому, что несколько тысяч легионеров и местные «романизированные» хозяева обрабатываемой ими земли не говорили больше ни на каком языке. Другими словами, пример и давление, оказываемое слабым меньшинством завоевателей и землевладельцев, были достаточны для того, чтобы заставить местное население в течение жизни нескольких поколений забыть языки предков.