Повседневная жизнь французов во времена Религиозных войн

Церковников обвиняли не только в стремлении к наживе. Будучи крупными землевладельцами, они вводили экономические новшества, что противоречило их общественной миссии облегчать нищету и помогать бедным, а также ставило их в конкурентные отношения с крестьянами. Значительная часть земель была сдана в долгосрочную аренду (по сути, бессрочную, на девяносто девять лет), но во второй половине XVI века земельная рента резко подорожала, и землевладельцы стали заставлять арендаторов брать землю в краткосрочную аренду (три, шесть или девять лет). Крестьяне, чья аренда — до настоящего времени вполне посильная — внезапно взлетела вверх, не могли платить и были вытеснены с земель, которые они возделывали из поколения в поколение.

В ряде наказов выражено недовольство увеличением арендной платы. Жители Лешен-Доре, настроенные весьма критически по отношению к дворянству, которое они полагали богатым и ненужным, без колебаний вступали на тропу классовой борьбы, утверждая, что теперь земли сдают в аренду только «толстым господам». Жители деревень Ис и Корве объясняли, что «их дети и наследники» расчистили и очистили от мусора вышеуказанные земли, построили там дома, сделали эти земли плодородными, и те участки, что некогда были «тощими», теперь стали «тучными».

Арендаторы, взявшие землю в долгосрочную аренду, не видели разницы между арендуемыми землями и землями, владельцами которых они были и за которые они выплачивали небольшую поземельную подать сеньору. Поэтому они считали, что «господин, который гонит их ударами толстой палки и судебными процессами» с земли, совершает величайшую несправедливость.

Социальные последствия таких изгнаний были устрашающими: лишившись земли, а с ней и дома, несчастные крестьяне оказывались на улице и вынуждены были выпрашивать подаяние. Составители наказов писали: «Две или даже три сотни бедняков, малых детей, несчастных девушек, мужчин и женщин без счета (…) не имеют никаких средств (…) и им негде жить». Просили они лишь о том, чтобы им дали возможность «обрабатывать землю и есть свой черствый черный хлеб, заработанный в поте лица, своим горбом, на палящем солнце». И добавляли: «Что же можно сказать о тех священниках, о таком милосердии и о такой религии, что допускает подобные ужасы!»

Духовенство и дворянство были не единственной элитой, на которую жители деревни указывали как на своих угнетателей. Еще одной мишенью словесных инвектив был город. Почти треть наказов содержит мстительные выпады в сторону города. Город рассматривается как место, где делаются деньги. Жители Треона, например, полагали, что в городе «находятся все финансы королевства», а протестанты из Илье обличали «наглость городов, снимающих сливки со всей остальной страны». Жители Лешен-Доре подозревали горожан в «нечестно нажитых богатствах», нажитых в ущерб деревне; они были уверены, что, разоблачая горожан, они помогают королю. Обитатели Фонтене-сюр-Эр и многих других деревень обрушивались на горожан-ростовщиков, утверждая, что городские жители, когда дают деньги в долг, вернуть требуют «вдвое больше», то есть пользуются бедственным положением крестьян, разоренных солдатскими набегами и постоями, в то время как крестьяне хотят не наживаться, а всего лишь восстановить разрушенное хозяйство.

Город для сельских жителей был местом пребывания должностных лиц, взимавших налоги, или, говоря языком крестьян, представителей власти, обогащавшихся в ущерб государству и наживавшихся на людской бедности. Впрочем, под словом «город» в наказах подразумевалась не только столица бальяжа Шартр, но и соседние города — Орлеан и Дре, а также маленькие укрепленные поселения, обнесенные стеной, такие как Галардон, Курвиль, Илье.

Селяне возмущались вмененной им обязанностью бесплатно трудиться на восстановлении укреплений Шартра, особенно потому, что их при этом не кормили и еду приходилось приносить с собой. В своих записках за 1591 год некий горожанин, лигист из Шартра, свидетельствует, что множество крестьян, работавших, действительно, в ужасающих условиях, умерли во время осады Шартра.

Между деревней и городом постоянно существует недопонимание. В Шартре соляной склад открывался только в одиннадцать часов, а то и в полдень. К этому времени перед воротами его собиралась огромная толпа, и тем, кто пришел последним, приходилось очень долго ждать, чтобы купить нужную им соль. И «бедному человеку из деревни» приходилось возвращаться домой ночью, «подвергая опасности свою жизнь». В наказах высказывалось пожелание открывать склады в семь или восемь часов утра, чтобы деревенский житель без труда мог совершить покупку и вернуться к себе домой в промежутке между восходом и заходом солнца.