Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX—XX веков

А время шло, старели дамы, менялись моды, смирялись с жизнью старые девы, которыми ещё совсем недавно овладевала неудержимая страсть к мужскому сахарному рылу, у девочек, превратившихся в девушек, начиналось и проходило «время конфет», которые они поглощали целыми коробками. Выйдя замуж, они делили с мужьями обед в 50 копеек, состоявший из ленивых щей, макарон, или борща со снетками и печёнки, или из горохового супа с солониной и корюшки. Одним словом, людей засасывал быт со всеми своими необходимыми и скучными заботами. Патриархальная жизнь с московских окраин уходила в провинцию, где ещё то тут, то там вспыхивали страсти. Например, в Красноярске, куда однажды заехал цирк, женщины, а также гимназистки старших классов просто взбесились, не в силах равнодушно лицезреть артистов-наездников, одетых в трико. В Москве же, на смену жизни старой: сонной и патриархальной, всё больше приходила жизнь суетная и нервная. Нервозность женщин проявлялась даже в отношении вполне приличных мужчин. В 1885 году по Москве поползла сплетня, что А. П. Чехов на вопрос одной знакомой дамы, почему он перестал у неё бывать, сказал: «Скучно с женщиной, которая не отдаётся». Дошло до писателя. Антон Павлович возмутился: «Разве женщинам этакое говорят, тем более подобным? Скажи я ей такое, она ещё, сохрани Бог, в самом деле отдалась бы, ведь истерична же».

Да, люди всё более становились нервными, особенно женщины. Это проявлялось даже в пустяках. В большинстве московских магазинов на Пасху происходила, как говорили в наше время, инвентаризация, или, как сказали бы тогда, «обсчёт товара». При этом выявлялась масса всякого залежалого товара: материя с неудачным рисунком, цветом, вышедшие из моды вещи, вещи бракованные, выгоревшие на витринах и выставках, и пр. И вот на Фоминой неделе, после Пасхи, устраивалась тотальная распродажа залежалого товара. Называлась она у москвичей «дешёвкой». Между прочим, в солидных магазинах на таких «дешёвках» можно было недорого приобрести вполне приличные вещи. Распродажи эти сопровождались, естественно, толкотнёй и давкой. Дамы с раскрасневшимися лицами, толкая и давя друг друга, метались из стороны в сторону, опасаясь упустить что-нибудь хорошее и дешёвое. При этом они перерывали груды товара и рвали друг у друга вещи из рук. Под праздники вообще, не только на Фоминой неделе, в магазинах бывало особенно много покупателей. В них тогда можно было услышать такой разговор:

«— Вы, милая, не толкайтесь.

— Что, это я „милая“? Да вы с ума сошли! Вы свою горничную так называйте, а не меня! Скажите, пожалуйста, „милая“!

— Ну, хорошо, хорошо, немилая, беру свои слова назад. Не толкайтесь, немилая.

— Вы сами толкаетесь, а не я! Я не так воспитана, чтоб толкаться!»

Женщины попроще могли сказать: «Ты что, угорела?» или: «Надела юбку из Манчестера по полтине аршин, да и думает, что аристократка! Тьфу!»

А дома, утомлённая постоянными беременностями и родами, вечно болеющими детьми и пьяным мужем, женщина, не желая «плодить нищих», спала отдельно от супруга в другой комнате, разинув рот и разметав по подушке свои седеющие космы. И как-то постепенно забывалась хорошенькая головка, посаженная на белой пухленькой шейке с прехорошенькой ямочкой на том месте, которое называлось «душкой». В начале XX века, надо сказать, количество многодетных семей в Москве сократилось. Многие интеллигенты уже тогда имели по одному ребёнку. Женщин в этих семьях не устраивало положение автоматов по воспроизведению потомства.

Были и другие женщины: отчаянные и романтические. Они наслаждались жизнью и играли со смертью, продавая и даря свою любовь, упивались минутной славой, страстью влюблённых, обожанием поклонников. Фантазию их распаляли наши и европейские любовные романы, кинематограф. Им хотелось не просто любви и страсти, а непременно чего-нибудь жуткого, рокового, чтобы на сцене, в жизни и в гробу ими любовались люди и смотрели на них с восторгом. Ещё была жива память о Евлампии Кадминой и её самоубийстве на сцене, женщина ещё не перестала чувствовать себя хрупкой игрушкой в руках мужчин, но эмансипация, а ещё больше разговоры о ней дали женщине возможность почувствовать себя полноправной участницей любовной драмы. Этих женщин не сажали под замок, не пороли вожжами. Они почувствовали власть над мужчиной, получив возможность по своему выбору проявлять благосклонность или отвергать. К тому же среди мужчин в конце XIX — начале XX века становилось всё больше не только богатых, но и окультуренных людей, умевших вести себя с дамами. Одним из них, богатым сибирским купцом, увлеклась артистка театра «Фарс», находившегося в саду «Эрмитаж», Надежда Терлецкая, взявшая себе в виде сценического псевдонима фамилию Кадмина. Став содержанкой миллионера, она бросила театр и зажила роскошной жизнью, истратив за несколько лет несколько миллионов. Но всему, в том числе и роскошной жизни, приходит конец. Расставшись с любовником, Терлецкая-Кадмина вернулась в театр. Было это в 1916 году.