Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX—XX веков

Многие в России возлагали надежды на рост культурности населения. Полагали, что именно она не позволит человеку совершать преступления. А. П. Чехов, по воспоминаниям А. И. Куприна, «ствёрдым убеждением говорил о том, что преступления, вроде убийства, воровства и прелюбодеяния, становятся всё реже, почти исчезают в настоящем интеллигентном обществе, в среде учителей, докторов и писателей».

Нельзя с этим не согласиться. Учителя, врачи и даже писатели не бьют стёкла в домах, не шарят по карманам пассажиров в трамваях, не грабят в подворотнях. Однако это не мешает появляться в их среде тем, кто вымогает у людей под тем или иным предлогом деньги, поднимает руку на ребёнка, развращает его и пр. И ничего другого не остаётся, как прийти к печальному выводу что, когда не хватает воспитания и душевной чистоты, никакая профессия не удерживает человека в рамках «настоящего интеллигентного общества», о котором мечтал А. П. Чехов.

Блюстители порядка

По сей день мы не можем добиться того, чтобы блюстители порядка, не говоря уже о прочих гражданах, стали у нас достаточно культурными. «Битьё по зубам, — писал Дмитриев, — сечение, содержание в угарной комнате, кормление одними солёными сельдями без утоления жажды… без этого у нас не обходится ни одно полицейское следствие». Возмущаясь такими методами вместе с уважаемым автором мемуаров, хочется заметить, что использовали их в своей работе не какие-нибудь профессиональные садисты или «заплечных дел мастера». Нет, это были простые русские люди, далёкие от всяких инквизиторских штук Когда урядник Сысуенков из города Мокшана, для того чтобы добиться признания подследственного Картаева в краже и найти похищенное, смочил водой ложку соли и заставил Картаева её съесть, а после этого не давал ему шесть суток пить и есть, он всего-навсего применил средство, которому научила его ещё в детстве родная мать, когда он, совершив какую-нибудь пакость, не хотел в ней признаваться.

Выходит, что нет ничего удивительного в том, что мордобой и пытки были для российских стражей порядка обычным делом. Тем более что когда они из простых мужиков, привыкших с детства к порке и прочему насилию, становились урядниками, околоточными надзирателями и городовыми, то им никто не разъяснял, что теперь всё, что они будут делать по службе, они будут делать от лица государства, и судить о государстве граждане будут по их поступкам. Считалось, в частности, обыкновенным для полицейского чина побираться перед праздниками, докучая состоятельным гражданам своими поздравлениями. В связи с этим московский обер-полицмейстер 21 декабря 1895 года даже издал приказ, в котором говорилось о том, что ввиду приближения праздника Рождества Христова и Нового года чины полиции предупреждаются о «непринятии от жителей каких-либо подарков по службе, под опасением немедленного удаления от занимаемых должностей». Были в приказе и такие слова: «…предлагаю приставам иметь ближайшее наблюдение, чтобы городовые отнюдь не ходили в праздники по домам с поздравлениями домовладельцев и других обывателей». Ну, что дворники ходили по квартирам с поздравлениями — это ещё куда ни шло, но чтобы городовые — это уж слишком. Хотя чему тут удивляться? Ещё в 1873 году в магазине Дациаро на Кузнецком Мосту была выставлена картина Леонида Ивановича Соломаткина «Поздравление купца с наградой двумя полицейскими». Полиция тогда велела эту картину убрать, чтобы она её не позорила, ведь на ней тоже были изображены такие побирающиеся полицейские.

Понятия о правах и обязанностях государства и граждан в XIX веке не были чётко разграничены ни в законах, ни в головах. С гражданами было проще: они должны были подчиняться начальству, но многим даже культурным людям не всегда было ясно, что государству дозволено, а что нет. Антон Павлович Чехов 4 марта 1899 года в ответ на письмо А. С. Суворина о студенческих «беспорядках» и о том, что цензура не позволяет обсуждать их в печати, писал: «…Государство запретило Вам писать, оно запрещает говорить правду, это произвол, а Вы с лёгкой душой по поводу этого произвола говорите о правах и прерогативах государства — и это как-то не укладывается в сознании. Вы говорите о праве государства, но Вы не на точке зрения права. Права и справедливость для государства те же, что и для всякой юридической личности. Если государство неправильно отчуждает у меня кусок земли, то я подаю в суд, и сей последний восстановляет мое право; разве не должно быть то же самое, когда государство бьёт меня нагайкой, разве я в случае насилия с его стороны не могу вопить о нарушенном праве? Понятие о государстве должно быть основано на определённых правовых отношениях, в противном же случае оно — жупел, звук пустой, пугающий воображение».

Грубость русской полиции была известна. Не случайно упомянутый выше клоун Танти, демонстрируя в 1887 году публике свои познания в области иностранных языков, о любви говорил по-французски, песню пел по-итальянски, военные команды отдавал по-немецки, а по-русски только гаркнул: «Молчать!»