Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX—XX веков

Да уж, чего-чего, а осрамиться перед иностранцами мы всегда боялись — гордость не позволяла. Подобную картину иностранцы, кстати, могли увидеть не только в Управе благочиния. Благосостояние её работников особо не отличалось от благосостояния чиновников других департаментов и учреждений, даже петербургских, где, кстати, служил Акакий Акакиевич Башмачкин, известный тем, что с него грабители сняли новую шинель. Государство российское в те времена не было столь богато, чтобы обеспечивать хорошее содержание всякой мелюзге вроде Башмачкина. К тому же уж очень дорого обходилось государству содержание царского семейства, двора, генералов и чиновников высшего разряда. Под влиянием этих обстоятельств сформировалась, надо полагать, и психология власть предержащих по этому вопросу, которую отразил в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» Александр Николаевич Островский. В пьесе прохвост Глумов, втираясь в доверие к генералу Крутицкому, взялся редактировать его «Трактат о государственной службе». Между ними по поводу заключённых в трактате мыслей происходит такой разговор:

«Глумов: Вашим превосходительством весьма сильно выражена прекрасная мысль о том, что не следует увеличивать содержание чиновникам и вообще улучшать их положение… Артикул двадцать пятый: „Увеличение окладов в присутственных местах, если почему-либо таковое потребуется, должно быть производимо с крайней осмотрительностью, и то только председателям и членам присутствия… дабы сии наружным блеском поддерживали величие власти, которое должно быть ей присуще. Подчинённый же сытый и довольный получает несвойственные его положению осанистость и самоуважение, тогда как для успешного и стройного течения дел подчинённый должен быть робок и постоянно трепетен“.

Крутицкий: Да, так, верно, верно!

Глумов: Вот слово: „трепетен“, ваше превосходительство, меня очаровало совершенно!»

Как близок всё-таки подхалимажу восторг. Он помогает человеку верить в собственную ложь, он избавляет душу от презрения к себе самому. Что же касается существа вопроса, то как он нам знаком!

К концу XIX века материальное положение чиновников улучшилось, да и служебная деятельность их перестала угнетать так, как прежде. Вот как описывается день «царского» служащего в одной из московских газет 1895 года: «Он сидит в одном из учреждений Москвы. Он холост, получает 75 рублей в месяц, рублей 300 в год наградных и должает без отдачи от 300 до 600 рублей в год. За бесчестное дело он это не считает. Он должен портному, сапожнику, ресторатору, содержателю меблированных комнат. Поэтому он может одеваться, есть, ходить в театр. Встал он в восемь часов, выпил стакан чаю и на занятия. В серой паре, ослепительно белой сорочке, шляпе, ботинках, с жетоном на часовой цепочке, гладко причёсан, хорошо выбрит. На конке едет на работу. Полчаса на разговоры с товарищами, курение, просматривание газет. Потом работа. Пишет, считает, разносит и заносит в книги и пр. Каждые полчаса антракт на курение. В 12 часов подают казённый чай и антракт на полчаса-час. В три часа конец. Начальник ушёл и сразу все бросают работу хоть на полуслове. Идёт обедать в садик ресторана „Татарский“ или „Ливорно“, где дают много „казённой“ закуски. Просмотрев газеты, болтает, занимает, а вернее, берёт без отдачи у знакомого купца 10 рублей и едет на скачки. После бегов чиновник едет в какой-нибудь сад, где для него оставлена контрамарка, полученная за какую-то услугу саду. Потом уезжает с певицею хора, а на рассвете идёт спать».

Был в жизни московских чиновников особенный день — двадцатое число каждого месяца, когда они шли на работу с искренним желанием, поскольку в этот день им выдавалось жалованье. Не случайно чиновников в те времена называли «людьми двадцатого числа».

В наше время, во второй половине XX века, когда служащим выдавали зарплату (аванс и получку) два раза в месяц, в прокуратуре и суде эти даты носили название «День юриста».