Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930-1940-е годы

Но от этого, как говорится, не легче. Чтобы лучше представить себе некоторые московские школы и их учеников тех лет, побываем в одной из них вместе с Е. В. Мартьяновой (о ней самой немного позже). Когда Екатерина Васильевна пришла в школу, была перемена… «Дети кувыркались, кричали, свистели, стоял невообразимый гул, словно школа была наполнена голубями…» Навыки личной гигиены, как заметила гостья, детям, по всей вероятности, оставались неизвестны. У них были грязная одежда, грязные лица, а входя в учительскую, они как-то странно становились боком, словно хотели вот-вот из нее выскочить… Когда учительница Гончарова спросила одного школьника, в чем дело, за что он ударил девочку, он ответил: «Она меня за ноги схватила». Оказывается, у учеников этой школы была привычка спускаться и подниматься в класс по водосточной трубе. Урок истории в пятом классе в тот день заменили русским. Ребята кричали, чтобы их распустили, стали заявлять, что русский язык не нужен, давайте историю… «Я села около одного мальчика, – рассказывала Екатерина Васильевна, – который пел что-то относительно того, что время весело провели и граммофон завели. Потом он достал перчатки и все время предлагал мне купить их за три рубля. Я предложила ему быть более внимательным и слушать преподавателя. Тогда он взял и вымазал мелом перчатку, лицо и, подняв руку, стал кричать: „Спроси меня!“ Когда учительница его спросила, он встал, принял позу и заявил: „Ну что ты меня спрашиваешь, я с тобой пошутил“. Тут, конечно, послышалось хихиканье. Какой-то школьник издавал дикие гортанные звуки. Школьник Иванов держал себя особенно вызывающе, и когда учительница сделала ему замечание, крикнул: „Ну что ты пристаешь!“ Когда раздался звонок, в классе началось нечто невообразимое. Один мальчик сел на парту и стал издавать какие-то безобразные возгласы. Потом я заметила, как ребята передают друг другу какое-то письмо с неприличным, видимо, текстом, потому что они это делали украдкой». Кстати, в феврале 1943 года издаваемая на оккупированной территории газета «Новый путь» о моральном облике советской молодежи писала: «По секретно проведенному анкетному опросу студентов обоего пола одного из крупнейших институтов Москвы оказалось, что около 80 процентов их начали половую жизнь с 14–15 лет (мужчины главным образом с проститутками)». Есть основания полагать, что ученики школы в Третьем Михайловском переулке, в которой побывала Мартьянова, с этим делом тоже не затягивали.

Ну и к кому, спрашивается, как не к дебилам, имбецилам и прочим умственно отсталым, могли отнести педологи многих учеников этой, да и не только этой московской школы? А к какому типу можно было отнести ученика школы № 14 Бауманского района, который в ответ на вызов к доске заявил учительнице: «Пошла ты к черту!» А как назвать учеников, которые на уроке стреляют в учителя из рогаток, когда тот просит их вести себя тише?

Под воздействием критики советские педологи перестроились, перестали так строго судить о детях и стали задавать им другие вопросы, например такие: «Чем отличается фабрика от завода?» или «Почему движется паровоз?» Но и это их не спасло.

Выбраковка детей продолжала возмущать родителей, считавших своих чад вполне нормальными. Ну а учителя, так те вообще считали педологов бездельниками и заявляли, что они поедают их хлеб.

Кампания против педологов началась с критики, с вопроса, а нужны ли нам педологи вообще, и закончилась поношениями и проклятиями в их адрес. Особенно педологов расстраивало то, что их ругал профессор Пиперныров из города на Неве, который раньше всегда здоровался с ними, а некоторым даже улыбался.

Летом 1936 года в Москве по районам прокатилась волна конференций о педологических извращениях. Собравшихся приветствовали пионеры, педологов с трибун называли вредителями, говорили, что они проводят в жизнь буржуазные теории, мешают работать педагогам, потешаются над школой, называя ее монастырем, в котором дети сидят на уроках по сорок пять минут молча и не применяют свои знания, что они высмеивают экзамены, оценки и пр. Заканчивались конференции оглашением письма товарищам Хрущеву (он тогда руководил партийными органами Москвы) и Сталину. В одном из обращений были такие слова: «Смерть иудам-предателям, отравляющим трупным смрадом убийств и предательств атмосферу нашей великой Родины. Желаем тебе здравствовать много лет, т. Сталин! Мы будем беречь нашего родного Сталина как зеницу ока. Твоя жизнь принадлежит всему народу. Да здравствует наше непобедимое дело Ленина-Сталина! Да здравствует наш мудрый великий любимый вождь Сталин!»