Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930-1940-е годы

Да и тимуровцы в то время были самыми настоящими. В семье фронтовика, например, где мать лежала в больнице, а дети сидели дома одни, они устроили елку. Зайдя к больному товарищу, который целыми днями лежал в холодной неубранной комнате без обеда, так как его мать весь день работала на заводе, они убрали комнату, принесли из дома дрова, натопили печку, купили на рынке картошку, сварили ее… В 188-й школе, в 3-м Самотечном переулке, тимуровцы устроили платный концерт в пользу детей-фронтовиков, у которых не было денег на учебу. (Обучение в восьмых – десятых классах тогда еще было платным.)

А какой первомайский вечер устроили тимуровцы и вообще учащиеся 183-й школы на Каляевской улице (только в доме 30, а не в доме 37, где находилась школа № 178) в 1943 году! Они не только инсценировали песни «Внучата Ильича», «Тимуровцы», «Жил-был зайка», но и показали несколько сцен из оперы «Пиковая дама». Особенно всем понравилась «Пасторальная» сцена, где, как вы помните, Прилепа поет: «Мой миленький дружок, любезный пастушок…», а Миловзор ей в ответ сообщает: «Я долго страсть скрывал». Успех был огромный.

На другом вечере дети показали «Весенний этюд», инсценировав дуэт Мендельсона «В долине ландыш прозвенел».

И все это происходило в промерзших, холодных школах, на полах которых днем ложились тени наклеенных на окна бумажных крестов, по вечерам горел тусклый свет, а в уборных стояли никогда не просыхающие лужи.

Проходили праздники, наступали будни голодные, как строгая диета, и серые, как асфальт. Когда какой-нибудь ученик на переменке начинал жевать, к нему обязательно кто-нибудь обращался со словами «Оставь!» или «Дай куснуть!». Чему удивляться? Дети военных и послевоенных лет привыкли к тому, что были голодны. В сохранившихся до нас протоколах педсоветов можно найти портреты некоторых из них, набросанные в нескольких словах их учителей. Вот некоторые из них: «Ученик Ляхов прибыл из деревни, отец погиб на фронте, ребенок ворует, мать способствует этому… Шатров способный, но лентяй. Родители торгуют на рынке и не обращают на него внимания… Ромюк хорошо обеспечен, принес в класс хлеб, разбрасывает его, хулиганит, уроки не учит… Либубер – второгодник. Вся семья на учете в психиатрическом кабинете. Торгует, выпрашивает хлеб. Директор дал ему ордер на пальто и валенки, и все-таки он не ходит на уроки… Ковалев не подлежит обучению. Полное отсутствие памяти. Каляник – полуголодный. Ионов и Митин – ничего не соображают по арифметике. Шариков со второй четверти перестал посещать школу из-за отсутствия обуви. Казибеев – цыган. Бросил заниматься, выступает в кабачках, пляшет, поет, ворует. Жданов – голодный, заброшенный ребенок… есть дети, которые на помойке берут очистки».

Бедность порой была действительно ужасающей. Дети ходили без перчаток и галош, отмораживая себе руки и ноги. Государство, как могло, детям помогало. Ученикам из бедных семей выдавали ордера на дешевую одежду, на галоши, валенки, пальто, ботинки, полуботинки и пр. Но и эта одежда была для некоторых слишком дорогой. Они возвращали ордера в школу. Для многих выдача ордеров казалась насмешкой. По ним предлагали одежду на пяти-шестилетних малышей. Но и выданная по размеру обувь и одежда были низкого качества и совсем не того сорта: вместо кожаной обуви давали кирзовую или парусиновую, вместо полушерстяных платьев – платья из бумажной вигони. Так что туалеты выбирать не приходилось. Ходили в школу кто во что горазд. Но как ни экономили на одежде, мальчишки любого класса носили брюки. Ходить в коротких штанишках считалось неприличным. Дети донашивали одежду родителей, старших братьев и сестер. Некоторые носили шлемы танкистов, красноармейские буденовки, вместо портфелей – офицерские полевые сумки, а то и просто перевязывали учебники и тетради ремнем. Одежду перешивали, перелицовывали, штопали, на нее ставили заплаты, ее перекрашивали.