Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX— XX веков; Записки очевидцев

Колоритной фигурой был кучер старшего брата Василий: высокий, худощавый, с бородой, с лицом аскета и жестким взглядом. Жил он в небольшой квартирке на заднем дворе, около каретника, — с женой, здоровой, цветущей дочкой и запуганным сынишкой. В семье он был деспот.

Рядом с квартирой Василия находилась конюшня, в денниках которой ^[171]стояли рысаки и ломовая лошадь, обслуживавшая дом и бани. Денники были большие, содержались в чистоте, сам Василий мог завидовать житью лошадей.

Запряжка выезда — это целое представление. Горячий рысак выводился из денника самим Василием, конь весь дрожал, но, чувствуя власть опытных рук, давал себя завести в оглобли. Тотчас же рысак расчаливался крепкими поводьями к кольцам у ворот каретника. Запрягал сам Василий, ему помогали дочь и кучер ломовой лошади. Перед выездом копыта смазывались лаком. Сбруя была отличная, но без всяких украшений. Рысак запряжен, от нетерпения он перебирал ногами, стуча копытами по деревянному полу. Начиналась церемония одевания кучера. Сначала длинная ватная жилетка, почти до колен (то же, что толстинка у артистов). Сверху кафтан синего сукна, зимой на меху. Потом помощники обматывали его шерстяным красным кушаком. Наконец Василий надевал низкий цилиндр с пряжкой спереди или меховую шапку, смотря по времени года. И вот на глазах происходила метаморфоза: худощавый, костлявый Василий превращался в дородного кучера богатого хозяина. Наступал самый ответственный момент: кучер взбирался на козлы, осенял себя крестным знамением, брал вожжи. Нетерпение лошади достигало высшего предела. Василий кивал головой, дочь с другим кучером «отдавали» карабины

^[172]. Лошадь моментально вставала на дыбы, вынося экипаж во двор, но Василий сразу гасил ее порыв, и она, покоряясь воле кучера, нервно перебирая ногами, выезжала со двора на набережную Фонтанки, к подъезду хозяина.

Соблюдался особый фасон: кучер должен сидеть истуканом, не поворачиваться назад и не смотреть, сел ли хозяин, а чувствовать по колебанию коляски, что седок на месте и можно трогать.

Даже с опытным Василием бывали случаи такого рода: Тарасов брался только рукой за экипаж, чтобы сесть, а Василий срывался и пустой подъезжал к Кредитному обществу ^[173]

, а там швейцар его спрашивал: «А где же хозяин?» Хозяин же подъезжал следом на извозчике. У таких кучеров была своеобразная гордость за богатый выезд, за своего хозяина, они с презрением относились к простым извозчикам — «желтоглазым Ванькам» и к скромным прохожим. У них выработался своеобразный окрик на извозчиков и прохожих: «Э… гэп!» — с каким-то самолюбованием в голосе. Лошади у Тарасовых были бешеные, застоявшиеся, хозяин ездил мало, летом уезжал месяца на три за границу. Василию приходилось ежедневно «проезжать» лошадей. Работа была очень тяжелая: на вытянутых, напряженных руках, чуть ослабли вожжи — рысак разнесет. Надо было быть очень внимательным: улицы были тесны от экипажей; при обгоне умело лавировать, а обогнать обязательно: собственнику не полагалось плестись сзади извозчиков, да и неплохо обогнать другого собственника, — все это возвышало кучера.

* * *

И дворники в тяжелых шубах

На деревянных лавках спят.

На стук в железные ворота

Привратник, царственно ленив,

Встал, и звериная зевота

Напомнила твой образ, скиф!

О. Мандельштам