Повседневная жизнь советских писателей от оттепели до перестройки

После освобождения из лагеря в самом начале 1970-х годов Андрея Синявского с супругой Марией Васильевной Розановой отпустили во Францию, где он стал профессором русской литературы в Сорбонне. С 1978 года они издавали ставший авторитетным за рубежом журнал «Синтаксис: Публицистика, критика, полемика». Даниэль остался в СССР, жил переводами, печатался анонимно. Реабилитировали писателей в 1991 году.

А в 1967-м на писательском съезде имена осужденных литераторов если и не назывались с трибуны, то, по крайней мере, были у всех на слуху. Как и письмо Солженицына. И съезд оказался сорванным. Как это выразилось буквально? Павел Антокольский записал 25 мая: «Заранее можно было представить ничтожный характер этого съезда. Но действительность превзошла все эти представления. До чего глупо, бездарно и бессодержательно все, что там говорится и делается. Никто в зале не сидит, все слоняются из угла в угол». Удручала его и необходимость «раза четыре в день подниматься и спускаться по этой чертовой золотой лестнице». Письмо Солженицына, о котором «говорят все», по мнению старого поэта, это «единственно важное событие в советской литературе, происшедшее в дни съезда. Еще одна трагическая пощечина всем и всяческим устроителям и их потакателям, имя коим легион»{302}. К Антокольскому мы еще вернемся.

За два дня до открытия съезда Солженицын навестил больного пневмонией Чуковского. В противоположность захворавшему дедушке Корнею Александр Исаевич выглядел «румяным, бородатым, счастливым». Поговорили. Гость, «ясноглазый и производит впечатление простеца», рассказывал, а больной слушал. Мудрый Чуковский назвал его требования отмены цензуры «безумными», ибо «государство не всегда имеет шансы просуществовать, если его писатели станут говорить народу правду»{303}. Старый писатель был провидцем. А эти его слова можно использовать в качестве эпиграфа.

Но «безумные» требования Солженицына поддержало немало его коллег, направивших в президиум съезда обращение: «Письмо А. И. Солженицына ставит перед съездом писателей и перед каждым из нас вопросы чрезвычайной важности. Мы считаем, что невозможно делать вид, будто этого письма нет, и просто отмолчаться. Позиция умолчания неизбежно нанесла бы серьезный ущерб авторитету нашей литературы и достоинству нашего общества». Среди подписантов – Паустовский, Каверин, Тендряков, Искандер, Трифонов и другие, почти 90 смелых человек. Тогда, чтобы даже закорючку свою поставить под коллективным письмом, и то нужно было набраться отваги. Не все решались.

Григорий Яковлевич Бакланов вспоминает, как они с Владимиром Тендряковым поехали на его машине собирать подписи в поддержку Солженицына. Встретив Александра Яшина, предложили и ему подписать: «“Нет, – сказал он, – не обижайтесь, ребята. Не подпишу”. Его громили, просто-таки изничтожали за его “Вологодскую свадьбу”. “Вы не знаете силы этой системы”. И рассказал, к слову, анекдот, как позвали слесаря чинить кран. Починил он на кухне, потек кран в ванной. Починил в ванной, опять потек на кухне. “Нет, не возьмусь, всю систему менять надо”…»{304} До полной смены всей системы нужно было еще дожить, правда, кончилось все ее полным сломом.

В то же время некоторые писатели переживали, что им не предлагают поставить свою подпись под очередным коллективным воззванием. «В шестидесятые годы появились так называемые подписанты. Они выступали в защиту пострадавших… Подписывать тогда было престижно» – таково мнение Натальи Бианки, муж которой прозаик Александр Письменный «страдал, что ему никто ни одно письмо не предложил подписать»{305}.

С персональным письмом к съезду обратился Георгий Владимов 26 мая 1967 года: «И вот я хочу спросить полномочный съезд – нация ли мы подонков, шептунов и стукачей или же мы великий народ, подаривший народу… плеяду гениев?»{306}

Письмо Солженицына еще раз подтвердило, что иногда и один в поле воин. И стоит лишь кому-то начать, произнести то, о чем думают другие или говорят на кухнях и в курилках, как то тут, то там слышатся голоса поддержки, перерастающие в хор. В 1967 году таким человеком оказался Александр Исаевич, взявший на себе смелость и отвагу назвать все происходящее своими именами. И, как обычно бывает в таких случаях, чем больше скрывают, тем сильнее интерес у общества к тому, что замалчивают. Наталья Бианки вспоминала, как в редакции «Нового мира» ей по секрету дал почитать это письмо критик Юрий Буртин: «Будь осторожна, тебя за чтением никто не должен увидеть!» Фамилию Солженицына он не назвал, опасаясь прослушки: лишних разговоров в кабинетах старались не вести. Бианки закрылась на ключ, читает. Вдруг стучит в дверь Юрий Трифонов: «Я ведь знаю, что ты у себя. Открой». Открыла. Трифонову тоже дала почитать. Проходит несколько часов. И возникает страшный скандал. Оказывается, Трифонов пошел к Твардовскому, а тот ему сам предложил письмо прочитать. А Юрий Валентинович возьми и скажи, я, мол, уже читал в редакции.