Повседневная жизнь советских писателей от оттепели до перестройки

У украинской делегации были свои думы. Олесь Гончар 24 мая отметил: «Доклады сделали этот съезд серым». И далее: «Монголы подарили портрет Горького. Поставили на столе. Из зала в президиум пришла записка: “Примите срочные меры: портрет Горького закрыл Гамзатова”. О выступлении М. Танка: “Это не тот танк, наезжает на бровку” (имеется в виду поэт Петрусь Бровка. – А. В.). Кто-то бросил фразу: “Ох, эти хохлы: мы им разгромили Сечь, а они теперь завоевывают Кремль”. Ему ответили: “Не надо нам Кремля, не хотим ничего завоевывать, верните нам Большой Луг вольностей”»{312}. Выступление Олеся Гончара похвалил Твардовский: они были тезками, Гончара на русский лад официально именовали Александром Терентьевичем.

Выступление Шолохова Олесю Гончару также пришлось не по душе: «Противно. Выгораживал цензуру, пытался доказать, что свобода творчества писателям не нужна. Не побрезговал демагогией. Оганьбив себя». Какое сочное выражение, свидетельствующее о богатстве русского и украинского языков! В Большом русско-украинском словаре «гоньба» переводится как «преследование зверя на охоте». Охотником, надо понимать, Гончар считает Шолохова, преследующего Солженицына.

А вечером Гончар с другими гостями из Киева «слушали у друзей записанные на пленку ростовские колокола. Грандиозно. Бетховен на колокольнях России». Познакомился он и с Андреем Вознесенским: «Чистая душа – такое впечатление. Бывает, вот так видишь, что главное, определяющее в человеке – чистота. Потом все остальное. После жары, духоты в дни съезда наступило вдруг похолодание. И верю, по народной примете, что это похолодание временное, весной оно наступает каждый раз, когда цветет калина. А в Кремлевском саду она именно зацвела. Бело, чисто. Поэтому и похолодало»{313}. Ой, цветет калина в поле у Кремля…

Для того чтобы попасть на съезд в Кремле, литератору по заведенным правилам требовалось пройти сито выборов в первичных писательских организациях. Здесь порою разыгрывались подлинные драмы. Посидеть на съезде хотели многие, да только посылали не всякого. А участие в съезде украшало биографию советского писателя независимо от места его проживания. К тому же избрание делегатом съезда было куда лучше для писателя, чем неизбрание. Дело даже не в почете и уважении, а в том, что если избрали тебя, то это значит, что не избрали какого-то другого. И вот тому другому очень плохо. Не зря Евгений Шварц отметил в дневнике 12 октября 1954 года: «Выберут делегатом на съезд – хлопотно. Не выберут – еще хуже»{314}. Хлопоты были связаны с необходимостью участвовать в бюрократическом процессе, в частности, для сказочника Шварца – готовить содоклад о положении с детской литературой в Ленинграде. Это ему надо было?

Особенно заманчиво выглядело избрание на съезд для писателя из союзной республики, например, Средней Азии и Закавказья. Многие из них получали не только красивый специально изготовленный значок, который можно было прикрепить на лацкан парадного пиджака и приехать в таком виде в родной кишлак или аул, но и возможность побывать в столице нашей родины. Шварц в этой связи писал, что телефонный переговорный пункт в гостинице «Москва» напоминал встревоженный улей: приезжие писатели-делегаты звонили в Тбилиси, Баку, Сыктывкар с рассказами о том, как тепло их принимает советская столица. На каких только языках они не говорили! Здесь же в почтовом отделении стучали наперегонки молотки, забивая деревянные ящички с посылками, отсылаемыми домой. Описывая все творившееся вокруг, Шварц подобрал яркий эпитет – «громоздкость происходящего», как будто речь идет о чем-то огромном и одновременно пустотелом.

Писатель из Белоруссии Иван Петрович Шамякин (по совместительству он был еще и председателем Верховного Совета БССР) на одном из съездов также поразился увиденному: «Мне было больно слушать скучные речи. А в отеле соскучилась Маша (жена. – А. В.). Правда, занятие у нее было маленькое, приятное. В отеле был открыт сувенирный и продуктовый магазин для делегатов. Товары в основном импортные. Там продаются отличные товары. И все это без наценок, в красивейшей сувенирной упаковке. В холле есть почтовое отделение с необычной организацией приема посылок: специальные фанерные ящики, скотч. Упаковка – три-четыре минуты. Конвейер». В первый день жена сказала ему, что отправила домой четыре посылки. Шамякин ужаснулся:

«– Что ты! Что они скажут о нас?

– Одна дама в соболях из Сибири громким голосом хвасталась, что послала двадцать посылок. Я не боюсь того, что они скажут»{315}.