Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII

А кто бы подумал, что Малерб, официально признанный поэт при Дворе Генриха IV, реформатор Парнаса, установивший строгие правила стихосложения, глава поэтической школы, всегда появлявшийся окруженным учениками, тоже мог познать тяготы бытия и нужду? Однако все его письма полны укоров в адрес несправедливой к нему судьбы, которая обрекает литератора на то, что для него привычной и естественной становится поза просителя. Только в течение очень короткого времени, пока ему давал приют под своей крышей, содержал, да еще и регулярно снабжал деньгами герцог де Бельгард, а потом – находясь на скудном пенсионе, назначенном Марией Медичи, он переживал сравнительно счастливый и беззаботный период. Когда наступила старость, поэт жил в меблированной комнате, такой тесной, что не мог разместить в ней приходивших навестить его друзей – не хватало ни пространства, ни «сидячих мест». Следовательно, экю и его карманы не обременяли. Как-то один из его учеников, по имени Патрикс, застал учителя за трапезой, и тот сказал юноше, словно бы извиняясь за то, что не может пригласить его сесть за стол:

– Месье, у меня всегда есть что-нибудь на ужин, но никогда не остается чего-нибудь, что я мог бы оставить на тарелке…

Тем не менее, движимый тщеславием и гордостью, он изо всех сил старался скрыть свои денежные затруднения, но скрыть их было невозможно, слова оказывались бессильны: нищета обнаруживала себя со всей своей страшной очевидностью. Мейнар, хорошо с ним знакомый, засвидетельствовал это, написав:

«В грязи и навозе Малерб многократноПодошву терял сапога.Он туфли носил бы – и как аккуратно,Но туфли купить для Малерба накладно:Судьба к нему слишком строга…»

А Скаррон, который лучше других понимал, что такое удел нищего поэта, ощущая все прелести подобного бытия на собственной шкуре, имел тут куда больше печального опыта, чем все насмешники всего мира вместе взятые, так описывал несчастья прославленного нормандца в присущем ему ехидном тоне:

«Состарился поэт, повисли на стенеЛавровые венки – там, где висеть бы ветчине…»

Однако Малерб смирился с тем, что за свои стихи ничего, кроме комплиментов и – редко – денежного вознаграждения, не получит. Когда однажды весьма посредственный стихоплет по имени Бордье, подрабатывавший на сочинении сценариев для королевских балетов, «пожаловался ему, что платят за услуги лишь тем, кто бряцает ради короля оружием или вершит важные дела, а к тем, кто прославляет его под звуки лиры, проявляют одну только жестокость, Малерб ответил: какая глупость рассчитывать на то, что ремесло поэта может принести иную награду, кроме собственного удовольствия и развлечения. И сказал еще, что хороший поэт не более полезен государству, чем хороший игрок в кегли».

Таким образом, Малерб подтвердил сказанное нами выше: литература при Людовике XIII не считалась профессией. По словам нашего приятеля Мюзидора, страшно огорченного тем, что ему приходится испытывать на себе это ограничение, воспринимаемое им как закон, писатели не должны получать деньги за свои романы или поэмы. Им довольно чести держать в правой руке перо, им довольно славы, которая непременно придет, – вот в чем истинное вознаграждение за работу. А вовсе не в звонкой монете. Работа возвышает творца, но она оставляет пустыми их кастрюли и животы.

Но слишком долго терпеть эту Торричеллиеву пустоту никто не в состоянии. Поэтому ради того, чтобы заполнить как кастрюли, так и животы хотя бы скудной снедью, вышеперечисленные, равно как и не названные еще авторы, частенько считали себя обязанными обойти неписаные законы, но диктуемые выбранной ими для себя профессией. Некоторые из них, как Александр Арди и Жан де Ротру, нанимались на службу к комедиантам и поставляли им пьески, созданные более чем поспешно – как говорил, например, Сегре, «за одну ночь» – и продаваемые буквально за гроши. Гонорар за такую, с позволения сказать, драму составлял не более трех экю. Другие пописывали – по тридцать су за страничку – памфлеты, распространяемые потом в сотнях экземпляров: заказы на них, как правило, поступали от принцев или, наоборот, от тех, кто протестовал и боролся с короной. Существовала и третья категория литераторов. Такие из них, как, к примеру, прославленный автор «Марианны» Тристан Лермит, за мизерную плату словно бы отдавали свое перо взаймы знатным сеньорам, которым очень хотелось приласкать своих возлюбленных сладкой рифмой. Ракан, испытывая угрызения совести из-за того, что получал гонорары в обмен за написанные им произведения, использовал такую уловку, помогавшую, как он считал, избавиться от чувства вины: он приказывал заказчикам отдавать эти гонорары своему слуге, а сам таким образом освобождал себя от необходимости платить тому какую бы то ни было зарплату.