Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII

Писателям казалось, что когда они таким вот образом занимаются тайной спекуляцией творчеством, получая какую-никакую прибыль, то не наносят ни малейшего ущерба своему достоинству. Но на самом деле они себя компрометировали. Ни для одного из них не оставались тайной те ухищрения, к каким прибегали его собратья по литературному цеху. И все только и мечтали о возможности благодаря своему таланту заработать себе на пропитание и освободиться от этого несчастного понятия «достоинство», которое и привело их к полному бесправию и к полурабскому нищенскому существованию. Они – целой толпой – проводили ежедневно долгие часы в книжных лавках на площади Мобер или в Сите, где – под предлогом того, что пришли полистать новые книжки и подискутировать о проблемах стиля, просодии[118]или орфографии, смиренно надеялись получить заказы на стихи или прозу. В квартале, где находилась площадь Мобер, на улице Сен-Жак, на горе Святой Женевьевы, в Пюи-Сертен и примыкающим к ним улицам размещалось шестьдесят семь таких магазинчиков[119]. А в Сите – всего двадцать четыре: на улице Бариллери, а также вдоль всех залов, галерей и даже на «крылечках» дворца правосудия, даже в СенШапель…

Но даже если кому-то из наших дорогих писак и удавалось добиться того, чтобы кто-то из влиятельных и всемогущих книжников, обосновавшихся в этих лавках, – будь то Себастьен Крамуази, Дени Тьерри, Оливье де Варенн, Огюстен Курб, Антуан де Соммавиль или Туссен Кине, – захотел напечатать сборник его стихов, или романтических бредней, или философских разглагольствований, он ничегошеньки, просто никакой выгоды отсюда не извлекал. Чтобы заработать побольше, им приходилось, как сказали бы нынче, «нагонять листаж», то есть дописывать нечто совсем не нужное, утяжелять свою рукопись неудобоваримыми отступлениями.

Однако к этому времени уже появлялись и издательские договоры; составлявшиеся и заверявшиеся все теми же нотариусами, они предусматривали иногда даже и весьма хилое авторское вознаграждение. Вроде бы одним из первых подписал такой документ Жорж де Скюдери, а Корнель в аналогичном уже требовал, чтобы артисты, исполнявшие его трагедии, выплачивали ему нечто вроде налога или пошлины с выручки, собранной при продаже билетов на спектакли. Однако в течение всего XVII столетия такие договоры были еще весьма и весьма редким явлением. Поэтому литература так и не стала профессией, хотя по форме все более и более на нее походила, и авторы не могли и мечтать, что смогут прожить на свои нестабильные и более чем скудные доходы.

Они ожидали куда большего от своей известности, силясь добиться ее активной устной пропагандой собственного творчества[120], равно как и восхвалениями сильных мира сего, чем от своих тайно полученных гонораров. В соответствии с принятыми еще в древности обычаями такие восхваления действительно должны были щедро оплачиваться теми, кто послужил их объектом, потому что обеспечивали им бессмертие. Как правило, апологии такие были не только невероятно пошлыми и безвкусными, но и исполненными лести, доходящей до раболепства. Авторы, чуть не на коленях стоя, воспевали знатных и богатых сеньоров. И только их бедственным положением можно было оправдать подобное изобилие гипербол.

Сам король, придворные, аристократия, крупные финансисты – те, в чей адрес возносились похвалы, – опасались, и не без серьезных причин, прямых контактов с литераторами. «Сразу же, как только человека официально объявляли поэтом, – писал Саллар, – от него начинали бежать как от чумы, а если у него не было к тому же никакой другой профессии, его избегали, как избегают падших женщин и дурного общества». Скаррон, со своей стороны, в своем ироническом «Послании, содержащем посвящение даме Гийеметт, маленькой левретке моей сестры» уточняет, что появление автора «с книгой в руке еще более опасно, чем кажется [этим знатным сеньорам]. Один только вид этого бедолаги, нагруженного пачками его томов, – добавляет он, – представляется им не менее устрашающим, чем вид кредиторов». Действительно, эти господа отлично понимали, что их ожидает в связи с посвящением на первой странице книги: за фимиам, знали они, следует платить, и платить щедро. Но большинство из них вкусили бессмертия в таком избытке, что, кроме тошноты, они не ощущали ничего. Иногда, стремясь поскорее избавиться от назойливого поэта, не дав ему ни гроша, они бросали: «О-о, вам помогал сам Аполлон!» Иногда «воздавали ему почести за почести, полученные от него», любезно провожая до дверей на улицу и даже не предложив перед тем отужинать. Вот и получалось, что опечаленный простак, не получив ни прибыли, ни хотя бы удовольствия, возвращался в свою халупу «еще беднее, чем был, потому что последние су израсходовал на переплет для своей книги из бархата или левантийского сафьяна».