Повседневная жизнь викторианской Англии

Самую низшую ступень на социальной лестнице человек занимал, устраиваясь в работный дом – жуткое место, где к людям относились как к работавшим скотам и где из них выжимались последние остатки сил и здоровья. Сюда шли отчаявшиеся, обездоленные, обнищавшие люди, зная, что выход из этого жуткого государственного учреждения только один – на кладбище. Матерей здесь разлучали с детьми, которых они могли видеть только один час по субботам, если те выживали при ужасном питании и изнурительной работе. Чарлз Диккенс в своем произведении «Оливер Твист» описывал это «чудесное» местечко, откуда маленький сирота Оливер, привыкший к людской подлости и жестокости, стремился бежать как можно скорее. Чарлз Диккенс оставил свои личные воспоминания о работном доме.

«В одно из воскресений я посетил собрание, которое происходило в часовне в большом рабочем доме. Кроме чиновников, которые должны были, но не присутствовали на службе, там были только бедняки и те, кто за ними приглядывал. Лица бедняков… были покорны и равнодушны. Всех их роднило совершенное отсутствие какого-либо цвета. Старые люди были собраны во всем своем немощном разнообразии: бормочущие, глухие, глупые, хромые, моргающие на непривычный для них солнечный свет; с бельмами на глазах, с трясущимися, иссохшими руками, бессильно опущенными на Библию… Там были странно выглядевшие старые женщины, в капорах и без них, похожие на скелеты, постоянно вытиравшие глаза грязными тряпками, в которые превратились их носовые платки, там же были уродливые старые вороны мужского и женского пола с жутким видом довольства, от которого передергивало; были там и слабые и беззубые, и тяжело дышавшие, и, возможно, уже не дышавшие совсем.

Когда служба была закончена, я прошел по всему работному дому с джентльменом, вид которого говорил, что его трогало все, что здесь происходило. В его обязанности входило совершать обход по воскресеньям через клетушки, населенные бедняками, число которых постоянно менялось от полутора тысяч до двух. Осмотр начинался от новорожденных детей и заканчивался стариками, умиравшими на казенных кроватях. И везде, где бы ни проходили, мы наталкивались на тупое, угрюмое, почти летаргическое безразличие людей, которые не верили, что в их жизни уже что-то может измениться к лучшему, и ни о чем не просили.

– Все ли в порядке здесь? – спрашивал джентльмен, проходя из закутка с сидевшими и лежавшими, оборванными людьми. Ответа не следовало.

– Достаточно ли вам еды?

Опять безразличное молчание…

Вдруг к нам подошел высокий пожилой человек с осанкой, показывавшей, что он получил хорошее воспитание. Он заговорил с отличной правильностью.

– У меня нет жалоб, сэр. Умереть от голоду нельзя. Нам бы немного хлеба, сэр. Нам его дают так мало!

– Вы же получаете шесть унций в день, – вмешалась сестра, служившая там, – разве этого недостаточно? И потом вам ночью дают чай.

– Да.

– Значит, хлеб, что вам дают утром, вы можете оставить себе на вечер, – заметил джентльмен.

– Да, сэр. Если, конечно, удастся что-то оставить.

– Вы что же, хотите больше?

– Да, сэр, – ответил старик с озабоченным лицом.

Как только мы уже хотели уйти, с кровати, как из могилы, приподнялся другой старик.

– Прошу прощения, сэр, могу ли я взять на себя смелость кое-что сказать?

– Да, что вы хотите?

– Мне уже лучше, сэр, но что я хочу – это немного свежего воздуха, сэр. Это всегда очень хорошо для меня. Нам разрешают выходить так редко, и если один джентльмен в следующую пятницу разрешит мне выйти погулять, но даже тогда это будет всего лишь на один час! А ведь он может не разрешить и этого!»

Система работных домов позволила чиновникам отчитаться перед королевой о своей помощи неимущим, о предоставлении им крыши над головой и пищи, и к тому же сэкономить средства на практически бесплатном рабочем труде и решить проблему с детскими домами. Так было написано в отчете. На практике все было ужасно! Грубые, безжалостные надсмотрщики, палками напоминавшие о необходимости работать на минуту остановившимся передохнуть людям, администрация, объедавшая голодных и продававшая продукты на сторону, детский разврат, унижения, холод и грязь. Сердца, огрубевшие от горя и нужды, не реагировали на чужие несчастья, люди ломались, превращаясь от безысходности в тупые, безразличные механизмы, реагировавшие только на лишнюю порцию отвратительной похлебки.

Можно только представить себе, какова же была жизнь у них вне работного дома, если они предпочли ей жуткие кошмары последнего. Вся система была построена так, что хотя все обитатели подобных заведений работали практически бесплатно, они считались в постоянном долгу за заботу о себе. Расплатиться с долгом за кров и пищу они не могли и оставались пленниками работного дома до конца жизни.

Богатые люди и аристократы предпочитали не сталкиваться с реальной жизнью, а проливать сентиментальные слезы над произведениями Диккенса. Если же они действительно хотели помочь и пытались войти в положение низшего класса, то свое же сословие осуждало их.